• advertisement_alt
  • advertisement_alt
  • advertisement_alt
Влад2

Очерки и рассказы Евгения Константинова

60 posts in this topic

Дорогие друзья, хочу представить ВАМ новую для нас всех тему.

здесь Вы можете прочитать очерки, публикации и рассказы извесного рыболова-спортсмена, журналиста и просто ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО ЧЕЛОВЕКА, Евгения Константинова.

Хочу предупредить - постарайтесь без флуда, отзывы, пожелания и т.д.

Думаю с завтрешнего дня МЫ все увидим здесь первые произведения.

Edited by Влад2
0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы!

Предлагаю вашему вниманию одну из своих "кингятин", написанную более 10 лет тому назад.

Это первая часть из задуманной "эпопеи". Если кому-то понравится, вывешу продолжение.

С уважением,

Евгений Константинов

Криминальный клев

(мистическая повесть)

Часть первая

Щучье племя

– Долго еще идти?

– Что, запарился?

– Не запарился. Мне такая прогулочка – в удовольствие. Просто опасаюсь, что улов обратно не дотащим, – Виктор, улыбаясь, обернулся к Славе. – Говоришь, наловим окуня?

– Наловим.

Они уже минут сорок шли через лес по затвердевшей после первых морозов тропинке. Один из них нес пешню, другой – коловорот, у каждого на плече был рыболовный ящик.

– И щука в том пруду водится? – снова обернулся Виктор.

– Щука в пруду есть, могу зуб дать, – Слава ковырнул ногтем большого пальца один из передних зубов. – Вот будет ли она брать на жерлицы, не знаю. Я же тебе рассказывал, что ни разу там не ловил. Раньше местные чужих рыбаков к пруду вообще не подпускали.

– Почему?

– Прогоняли, и все. Тому, кто пытался права качать, морду били. Деревенские, сам знаешь, народ ушлый.

– А теперь что же? – Виктор непроизвольно замедлил шаг.

– Иди-иди, – подтолкнул его Слава. – Теперь в деревне Раево, считай, никого не осталось. Кто помер, кого посадили, кто переехал. Так что мы там себя королями будем чувствовать. Тем более и я, можно сказать, почти свой. Родная бабуля в этой деревне всю жизнь прожила. И дядька мой там обитает - работает электриком на ферме в соседней деревне.

– Сразу так бы и сказал, – успокоился Виктор. – А то пугаешь – “морду могут набить”.

– В любом случае, пойманную рыбу тут же убираем в ящики, чтобы не светиться. Вон, кстати, и Раево.

Выйдя из леса, рыбаки остановились на краю заснеженного поля, за которым виднелось десятка два стареньких бревенчатых домов. Переведя дух, они поспешили к конечной цели своего пути – небольшому проточному прудику, расположенному в самом центре деревни. Постоянный уровень воды в нем поддерживался благодаря сооруженной со знанием дела плотине.

Прежде чем ступить на лед, Слава пробил пешней лунку и, убедившись в достаточной его толщине, смело заскользил по темной поверхности. Чтобы лучше сориентироваться, где начать ловлю, он принялся за поиск старых лунок, но вскоре понял, что гладь льда еще никем не была тронута.

– Ты хоть можешь сказать, где здесь глубоко, а где мелко? – спросил Виктор, собирая коловорот.

– Везде пробовать надо. По всему пруду лунок наделаем и будем рыбу искать.

В течение получаса пешней и коловоротом они долбили и сверлили лунки, пока в конец не упрели.

– Хорош, – наконец объявил Слава, тяжело дыша. – Здесь, верховье, и начнем.

Они достали удочки, опустили мормышки в лунки. И только теперь обратили внимание на спокойную умиротворенную тишину вокруг.

Собственно и шуметь-то было некому и нечем. Морозец не очень-то располагал к щебетанию лесных пичуг. До ближайшего шоссе – километров пять. Железная дорога – еще дальше. Во всей деревушке дымилось всего две-три печные трубы, и хозяева этих домов ничем больше не выдавали своего существования.

– Слав, – прошептал Виктор, – мы, наверное, пока лунки ковыряли, последнюю рыбу расшугали.

– Значит, надо подождать, пока все успокоится, – так же шепотом ответил Слава.

– Подождем, – вздохнул Виктор. – А вообще-то здесь благодать. Лес рядом, воздух – свежайший, тишина, безлюдье, если еще и рыба клевать будет, то лучшего и желать нельзя. Не понимаю, почему ты с семьей сюда на лето не приезжаешь?

– Мы все больше на юга привыкли ездить, на море.

– Делать вам нечего. Какой юг может сравниться с Подмосковьем!

– Я это каждый год пытаюсь доказать своей жене. Но – бесполезняк.

– Бабы есть бабы. Ничего они не понимают в отдыхе.

– Точно. – Слава выбрал леску, проверил мотыля и перешел к другой лунке. Кивок удочки сразу дрогнул. – Оп! – подсек он, но лишь на мгновение почувствовал тяжесть. Рыба сошла.

– У меня поклевочка была, – сообщил он другу, насаживая свежего мотыля.

– Шутите! – оживился Виктор и незамедлительно переместился к соседней лунке.

– Еще поклевка, – Слава снова подсек, на этот раз удачно. И вот уже на льду запрыгал золотисто-зеленый стограммовый окунек.

– Красавец-то, какой! Завидую, – завосхищался Виктор.

– Оп! – Слава поймал еще одного окуня. И еще одного. Все стандартные – размер в размер.

Наконец и Виктор дождался поклевки. Он подсек окунька покрупнее, выводил его аккуратно, держа тонкую леску кончиками пальцев, пружинисто реагируя на каждый рывок рыбы.

– Такая ловля мне нравится, – сказал он, вытаскивая из лунки приличного “горбача”.

– Эть, щучье племя, – неожиданно услышали рыбаки за спиной. – Кто это на наш Богом забытый пруд пожаловал?

Они обернулись и увидели небольшого роста мужичка в валенках без галош, ватных штанах, телогрейке и вязаной шапке, из-под которой выбился седой чуб. Вид у мужика был насупленный, если не сказать – сердитый.

– Дядя Гриня, ты ли это? – с трудом узнал Слава своего двоюродного дядю и встал, чтобы пожать ему руку или даже обняться.

– Здорово, Славик, – суховато ответил тот на рукопожатие, после чего ни о каких обниманиях и речи быть не могло. Затем молча кивнул Виктору.

Слава припомнил, что в последний раз они виделись в позапрошлую зиму на похоронах жены Грини – Любы. За два года тот прямо-таки состарился. Усох, помрачнел, особенно поразила Славу преждевременная седина дяди.

– Я смотрю, ты в настоящего деда превратился в своей глуши. Как здоровьеце-то?

– Что мне на здоровье жаловаться? Другие пусть жалуются, – невесело как-то сказал Гриня, ущипнув себя за кончик носа. – А вы, говоришь, рыбку надумали половить?

– Ага. Я же не забыл, как ты все хвалился, что таскал здесь щук, и окуней. Вот и решил навестить родные места. И друга с собой притащил.

– Какие щуки! – замахал руками Гриня. – Окстись! Перевелись они здесь давно.

– Как же они перевелись? Замор что ли был? – Недоверчиво спросил Слава. – Темнишь ты что-то.

– Ушли все. Плотину по весне прорвало, и все щучье племя в речку ушло, – затараторил Гриня. – Окушок остался. Вот вы окушка и ловите. А еще лучше на Богачевский пруд ступайте, там рыбы много.

– Дядя Гриня, куда ж ты нас посылаешь? – укоризненно покачал головой Слава. – Сам всегда говорил, что в Богачево мелочь одна водится, что несерьезная там ловля.

– Да я...

– Никуда мы отсюда не пойдем, – перебил Слава, усаживаясь на ящик и опуская мормышку в лунку. – Если такой окунь брать будет, – показал он на пойманную рыбу, – нас это вполне устроит.

– Про что я и толкую. Окушка и ловите на мормышечку. А щучьего племени здесь нет. Нету! Перевелось все.

– Отстань ты от нас со своими щуками, – отмахнулся Слава. – Сам-то когда в последний раз рыбу ловил?

Гриня почему-то вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на Славу.

– По весне и ловил. Ты, наверное, знаешь, что Палыч помер?

– Знаю. Убили его.

– Во-во, щучье племя, в тот день я как раз и ловил.

– За что убили-то? – спросил Виктор, до этого молчавший.

– Видать, было за что. – Гриня снова несколько раз щипнул себя за кончик носа.

– Убийцу так и не нашли?

– Разве его найдешь, если ни следов, ни улик не осталось.

– Кому Палыч мог помешать? – пожал плечами Слава. – Может, на маньяка нарвался?

– Может на маньяка, а может, и помешал кому, – сказал Гриня устало. – Ладно, пойду домой.

– Бери удочки, да подтягивайся к нам, вместе половим, – предложил Слава.

– Нет, – замотал тот головой. Ни к чему мне это занятие. – И, отвернувшись, пошел прочь.

– Странный какой-то дядя твой, – сказал Виктор, глядя ему вслед.

– Раньше он совсем другим был, – согласился Слава. – После смерти жены сдал сильно. А насчет исчезнувшей щуки мозги нам пудрил. И про плотину врал. Ее и восстановить было бы некому, если б прорвало.

– Что он, щуки для нас пожалел? Тем более, сам сказал, что рыбалка ему ни к чему.

– Да мудрит он что-то. Когда-то самым заядлым рыбаком в деревне считался. – Слава снял с крючка очередного окуня. И вскоре участившиеся поклевки заставили его на время забыть о дяде.

* * *

Вернувшись в дом, Гриня разулся, скинул шапку и со стоном повалился лицом вниз на диван.

Почему-то он был уверен, что по перволедью пруд посетит только один рыбак. Сам он всегда любил рыбачить в одиночестве и, возможно, поэтому ошибся в расчетах. На замерзший пруд приехали двое. К тому же среди них оказался Славик, его единственный племянник, которого Гриня ни за что не желал подвергать даже малейшей опасности.

Хотя он и предупредил ребят о том, что щуку ловить бессмысленно, они могли начать блеснить окуня. Не исключено, что какой-нибудь ошалевший щуренок позарится на эту приманку, и одному из двоих “повезет” его выловить. Что делать ему, Грине, в таком случае? Господи, что делать?

Он вспомнил, с чего все началось...

Однажды погожим майским утром Гриня услышал хлопок выстрела со стороны дальнего леса, где из небольшого болотца брал начало ручей, впадающий в деревенский пруд. Кто-то явно браконьерничал, охотясь или на утку, иногда там пролетающую, или на щуку, поднявшуюся вверх по ручью на нерест. Как ревностный хранитель окрестных угодий, Гриня, прихватив топор, побежал выяснять, не чужой ли кто “обнаглел в корягу” и посмел появиться здесь с ружьем, да еще и стрелять.

Тогда он не придал значения переполоху в соседнем доме. Услыхав женские вопли, подумал, что его дружок Либоха ни свет, ни заря начал обычные разборки с женой. Но Либоху он увидел при подходе к болотцу. Из-за весеннего паводка под водой оказалась большая часть луга. Здесь-то, на прогреваемом солнцем мелководье, из года в год нерестились щуки. И сейчас одну из них Либоха суетливо разделывал на пригорке. Одностволка, из которой щука была застрелена, лежала рядом.

Гриня не уважал такой способ добычи. Заколоть рыбу острогой - куда ни шло. Еще лучше поймать в “экран” – небольшую квадратную сетку с деревянной планкой сверху и металлическим прутом снизу, или же по первому льду - на блесну. Но только не убивать из ружья.

Либоха успел опорожнить щучье брюхо, наполнив желто-красной икрой большой целлофановый пакет, и теперь тужился, отрезая ей голову.

– Ты что, Либоха, все щучье племя извести хочешь? – спросил Гриня. Тот дернулся и потянулся было к ружью, но, узнав соседа, успокоился.

– А, Гриня, привет. Ты когда-нибудь видел эдаких крокодилов? – Наконец-то отрезав голову, он поднялся и пнул щуку ногой. Таких крупных экземпляров Гриня действительно и сам никогда не ловил, и не слышал, чтобы добывал кто-нибудь из местных. Даже обезглавленная, без икры и внутренностей, щука поражала своими размерами. Она и цвета была необычного - скорее золотистого, чем темно-зеленого.

– Да, здоровенную, ты маманьку загубил, – согласился он. – А икры-то сколько!

– Ага, – довольно засмеялся Либоха, смывая с рук сгустки щучьей крови. – Представляешь, каких котлетищ моя баба наготовит! Приходи вечером, мои котлеты – твоя самогоночка.

Но в тот вечер поесть щучьих котлет им не пришлось. Вернувшись в деревню, они увидали в окружении толпы бабу Маню – Либохину тещу. С кулаками и проклятиями набросилась она на ничего не понимающего Либоху, крича, что он изверг и убийца, пророча гореть ему в аду и так далее. Только когда ее оттащили от зятя, а его, растерянного и злого, увели в дом, Гриня узнал, что примерно час назад жену Либохи нашли мертвой. Она лежала посередине комнаты со страшной огнестрельной раной в спине, и выходило, что убить ее мог только муж из своего ружья.

Ошеломленный Гриня пытался рассказать, что в то время Либохи дома быть не могло, так как охотился у дальнего леса. Но его никто не слушал. Все удивлялись жестокости Либохи, делали различные предположения о том, как он будет оправдываться, и что ему теперь грозит. Вскоре Гриня и сам начал сомневаться в невиновности соседа и пришел к выводу, что, возможно, застрелив жену, тот убежал на охоту, чтобы создать себе алиби. Уже ночью, напившись-таки самогонки, он окончательно убедил себя, что все действительно так и произошло.

Либоху увезла милиция, жену его похоронили по всем правилам на деревенском кладбище, а еще через день померла баба Маня. Оступившись на крыльце дома, она упала и разбила затылок об одну из ступенек. Гриня здоровался с ней утром, когда отправлялся на рыбалку с “экранами”. В тот день он расставил эти нехитрые приспособления на поворотах ручья и до обеда поймал пару десятков окуней и одну неплохую щучку.

Со дня похорон бабы Мани не прошло и недели, как деревня узнала о гибели Сашки Будимова – молодого симпатичного парня, совсем недавно женившегося. Тело его с размозженной головой обнаружили недалеко от автобусной остановки, куда он направился утром, чтобы ехать на работу. Кто и зачем совершил это преступление, осталось тайной.

Третьи похороны в течение десяти дней сказались на настроении жителей Раево. люди ходили притихшие, словно пришибленные, стараясь не смотреть в глаза друг другу. Сам Гриня не мог отделаться от чувства причастности к случившимся трагедиям, старался уверить себя, что никак не мог повлиять на эти смерти. Но тревожное, необъяснимое чувство вины не проходило.

Сорок лет прожил Григорий Филиппов в родном Раево. Еще в детстве из-за фамилии и маленького роста прилипло к нему прозвище Пупок-Филиппок, за что он обижался до слез и втихую ненавидел взрослых, подсмеивающихся над ним, а со сверстниками дрался, хотя почти всегда бывал бит. Наверное, поэтому и не дружил он ни с кем, зато всей душой любил природу и никогда не скучал, гуляя в одиночестве по окрестным лесам, собирая грибы и ягоды, ставя капканы на кротов и петли на зайцев. Особенно нравилось ему ловить рыбу в Раевском пруду и в речке, из него вытекающей.

Деревенские уважали рыбалку, свой пруд берегли, чистили, из года в год поправляли плотину и чужакам ловить в нем не разрешали. В пруду водились карась, окунь, щука и даже карп. Если кто-то умудрялся выловить что-то солидное, вся деревня узнавала об этом, и удачливый рыболов долго ходил в героях.

Для Грини рыбалка была не просто увлечением. С удочкой в руках он чувствовал себя на равных со всеми, а когда случалось обловить маститых рыбаков – и выше, удачливее, счастливее всех. Везло ему постоянно. И летом, и зимой – никогда не возвращался он домой без улова и частенько мог похвастать такими крупными экземплярами, что остальным рыбакам оставалось лишь завидовать.

На пруду никто не вспоминал его обидное прозвище, а дедки даже, наоборот, величали Григорием. Глядя на взрослых, и сверстники стали относиться к нему иначе и по-приятельски называли Гриней, а Пупком-Филиппком – только за глаза.

Из-за любви к природе, к родному пруду не покинул Гриня Раево после окончания школы и службы в армии, как многие его товарищи. Устроился работать электриком в Богачево и из той же деревни взял себе в жены красавицу Любашу. И хоть не могла она рожать детей после неудачного аборта, сделанного еще до встречи с будущим мужем, прожили Филипповы семнадцать лет без скандалов, в согласии и мире.

И вот теперь Гриня чувствовал, что вокруг происходит что-то неладное, что спокойная жизнь его нарушена, но как с этим быть, он не знал и, как все в деревне, ходил хмурый и неразговорчивый.

Даже приехавший погостить на выходные брат жены Андрюха не смог развеять его мрачное настроение во время затянувшейся вечерней пьянки. На следующее утро родственник утащил Гриню на рыбалку. Они расставили “экраны” в ручье, и после первой же проверки в одном из них Гриня обнаружил застрявшую полуторакилограммовую щуку. Он выпутал ее из сетки и чуть было не упустил, когда скользкая рыба, вывернувшись, запрыгала к воде. Еле успел прижать ее коленом к земле и отшвырнул подальше на сухое место.

Обычно, чтобы поменьше возиться с только что выловленными щуками, Гриня оглушал их, ударяя по голове чем-нибудь тяжелым. Вот и тогда он подобрал увесистую палку и уже размахнулся, чтобы убить рыбу, как вдруг увидел, словно наяву, окровавленный затылок бабы Мани и размозженную голову Сашки Будимова. вспомнил он, что встречал покойных за несколько часов до их гибели. Что как раз в те дни он ходил рыбачить, вылавливал щук и, не раздумывая, убивал их. Точно наносил несколько ударов палкой, в кровь разбивая головы подводных хищниц и равнодушно наблюдал за последними судорогами своих жертв. Еще он вспомнил страшную рану в спине женщины и застреленную ее мужем гигантскую щуку – “маманьку”, растерянное лицо Либохи и свои сомнения в его виновности.

Гриня сопоставил смерти рыб и людей и ужаснулся мелькнувшей догадке. Три щуки были добыты им и Либохой с начала нереста, и три жителя деревни безвременно ушли из жизни. Случайно ли такое совпадение? Возможно ли, убив рыбу, умертвить и человека? Если да, то не исключено, что опусти он сейчас палку на щучью голову, и кто-то, если не он сам, скорчится от боли, а может, умрет.

Но нет же, это абсурд! Ни о чем таком он и слыхать не слыхивал. Правда, совсем недавно, глядя на огромную Либохину щуку, он думал примерно так же, что, мол, быть такого не может. Неужели с той “маманьки” и началось возмездие щучьего племени людям? Но кто поверит в такую нелепицу!

Тем не менее, Гриня щуку убивать не стал. Он завернул ее в тряпичный мешочек и, от греха подальше, убрал в рюкзак. Если бы знал он тогда, что предположения его действительно были верны...

Андрюха умер примерно через час. Он почувствовал недомогание и, ругая себя за то, что, проснувшись, не опохмелился, а Гриню – что не догадался прихватить на рыбалку бутылочку, пошел домой “подлечиться”. Люба рассказывала потом, как брат, задыхаясь, словно после быстрого бега, ввалился в дом и, усевшись за стол, потребовал срочно налить ему стакан самогонки. Она подал ему закупоренную бутылку и, обозвав алкашом, ушла во двор хлопотать по хозяйству. Вернувшись, она увидела мертвого Андрюху, лежащего под столом с прижатыми к горлу руками. Опохмелиться он так и не успел.

Потрясенный Гриня больше не сомневался в прямой связи между гибелью щуки и человека. “Это я убил Андрюху, – раз за разом повторял он про себя. – Он задохнулся, и, значит, умер той же смертью, что и щука, пойманная мной. Отпусти я проклятую рыбину, и Андрюха остался бы жив, пил бы сейчас ос мной самогоночку, рассказывал анекдоты. Получается, что и Сашка Будимов, и баба Маня не живут больше потому, что были последними, с кем я общался до того, как поймал и убил щук. Но ведь я никогда не желал смерти людям, будь оно все проклято!”

Ни за что не согласился бы Гриня вновь пережить тот траурный май - столько выстрадал он тогда из-за своего открытия. Деревенский пруд, такой любимый раньше, стал для него теперь запретным. За все лето Гриня ни разу в нем не искупался. Да и выходить на берег пруда старался как можно реже, а о том, чтобы половить рыбку, и думать не смел.

Однако все лето и осень он помнил о существовании других рыбаков, которые могли появиться здесь без его ведома. Поэтому, когда в конце ноября на только-только заледеневшей поверхности пруда Гриня увидел какого-то мужика с пешней в руках, он наспех оделся и выскочил на улицу, чтобы разобраться с непрошенным гостем.

Но какое он имел право прогонять давнишнего своего приятеля - Женьку Симагина, который успел уже надолбить лунок и расставить жерлицы и который встретил его с распростертыми объятиями, сразу предложив выпить по маленькой за успех первой рыбалки в сезоне. К тому знал Гриня, что Симагин ни за что его не послушается, какие бы доводы ни проводил он, прося уйти с пруда. Лезть же в драку с этим бугаем, обрекая себя на неизбежное избиение, не имело смысла.

Он был вынужден выпить, меньше всего желая Симагину успеха. Когда, закусив всего лишь черным хлебом и крохотным кусочком сала, они выпили еще и еще, у слегка захмелевшего Грини появилась надежда, что теперь его приятелю станет не до рыбалки. Но тот отложил недопитую бутылку и, очень быстро наловив на мормышку мелких окуньков, оснастил ими жерлицы.

Гриня запаниковал. Понимая, что в любую секунду бойкого живца может заглотить щука, которая незамедлительно будет поймана, он не смог придумать ничего лучшего, как предложить “усугубить” оставшуюся водку и, дав Симагину денег, попросить его сбегать еще за одной бутылкой. Только во время отсутствия хозяина жерлиц можно было посрывать живцов с тройников или придавить их посильнее, чтобы подохли и не привлекали щуку. Не догадывающийся о таком подвохе Симагин вряд ли стал бы проверять жерлицы до окончания рыбалки, что Грине и было нужно.

За бутылкой Симагин отправился с ленцой, как бы делая одолжение надоедливому Грине, который доказал, что мог бы и сам сбегать к самогонщику Юре, да поругался с ним накануне и не желает его больше видеть. Останься рыбак на пруду, глядишь, и сохранил бы себе жизнь.

С нетерпением дожидался Гриня, когда Симагин скроется из вида, чтобы побыстрее осуществить задуманное. Но все произошел иначе, чем он рассчитывал. Пружина одной из жерлиц вдруг резко распрямилась, и маленький треугольник флажка, сигнализирующий, что где-то подо льдом живца схватила щука, затрепетал на ветру. Гриня понял, что опоздал. Словно загипнотизированный, он вытащил из ящика приятеля багорик, подошел к “горящему” флажку, опустился на колени и, зажав ускользающую в лунку леску, размашисто подсек. Тяжесть попавшейся рыбы не вызвала радости. Леску он выбирал машинально, совсем не обращая внимания на сопротивление хищницы. Когда щучья голова застряла в лунке, Гриня всадил заточенное жало багорика ей под жабры и рывком выбросил на лед...

* * *

В жестоком убийстве Симагина обвинили самогонщика Юру. Тот отрицал все и говорил, что Симагин появился у него в доме весь в кровище и, ничего не сказав, свалился замертво. Но кроме него больше некому нанести потерпевшему “рваную рану горла неустановленным колющим предметом”.

Следующей жертвой щучьего племени стал Игорь Мартусюк и, к несчастью, не только он. Гриня недолюбливал Игоря с детства и всегда надеялся, что Бог рано или поздно его накажет за многие подлости, им совершаемые. На 23-е февраля Игорь со своим закадычным дружком Палычем без приглашения заявились к нему домой, требуя угощения в честь праздничка. Гриня не прочь был выпить, обратись к нему по-людски, но не по-хамски. Чуть ли не с кулаками он вытолкал наглых гостей на улицу. А через полчаса окно в большой комнате разлетелось вдребезги от брошенного в него увесистого ледяного комка.

Гриня знал, чья это выходка, и решил отомстить Мартусюку. Впервые задумался он о том, чтобы использовать “тайну щучьего племени”, и составил план, оказавшимся очень простым в исполнении.

На следующий день затемно Гриня пришел к дому Мартусюка. Дождался, когда Игорь выйдет во двор, и, окликнув его, попросил в долг бутылку водки. Игорь рассмеялся в ответ и послал его куда подальше, что Грине, собственно, и было нужно. Огородами, увязая по пояс в сугробах, лишь бы никого не повстречать, добрался он до пруда, где накануне просверлил несколько лунок в самых уловистых местах. С удилищем, оснащенным блесной, Гриня забегал от лунки к лунке, ненадолго задерживаясь у каждой, и, в конце концов, небольшой щуренок стал ему наградой за усердие.

Сняв добычу с крючка, он бросил ее на лед. По его расчетам сейчас, как и всегда, Игорь Мартусюк должен был ехать на своем грузовике на газовую станцию. Без излишней суеты достал Гриня тесачок, которым осенью рубил капусту, и, примерившись, с размаху отсек рыбе голову.

Но не знал он, что в это самое время жена его Люба сидит в кабине рядом с Игорем. Что, одной рукой держа руль, другой привычно поглаживает ее по коленочке, рассказывая, как ее Пупок-Филиппок рано утром прибегал к нему рано утром за водкой. Что через пару километров Игорь с Любой, как обычно, собирались ненадолго задержаться в лесу...

Если бы только мог предвидеть Гриня, что, расправляясь с Игорем, он обрекает на смерть и свою дорогую Любашеньку!

И Мартусюк, и Люба сгорели в грузовике, врезавшемся на скорости в телеграфный столб. После похорон Гриня часто представлял себе их гибель. Представлял, как Любаша с ужасом видит голову водителя, вдруг отделившуюся от тела, и как, забрызганная его кровью, в панике безуспешно пытается открыть дверь мчащейся машины. Гриня любил жену, не зная или не желая знать о ее изменах. И он не переставал винить себя за страх и мучения, что пришлось ей испытать в последние минуты жизни.

С тех пор прошло больше года, и в Раево вновь узнали о загадочной смерти одного из жителей деревни. Гриня даже не стал выяснять подробности убийства, зная почти наверняка, что кто-нибудь наткнулся в лесу или в поле, через которое обычно ходил утром на работу его бывший одноклассник Палыч, на его окровавленный труп с тремя рваными ранами в спине.

Так оно и было на самом деле.

Накануне Палыч, на беду свою, предложил Грине сходить с острогами на щуку, которая вот-вот должна была начать нереститься. Гриня не стал его отговаривать и пообещал, что в ближайшую субботу они обязательно отправляется на промысел. А сам на следующее же утро поспешил в верховья пруда. Углядев вышедшую на мель щуку, он очень долго подкрадывался к ней на верный удар и сумел пронзить ржавыми зубьями старой остроги рыбье тело.

Первое время Гриня уверял себя, что был вынужден действовать именно так, что, вонзая острогу в щуку, а значит, и в Палыча, он спасал свою жизнь. Но шли дни, и он начал задумываться, можно ли было поступить иначе. Что, к примеру, мешало ему отговорить Палыча от этой затеи или хотя бы самому отказаться “идти на щуку”?

Конечно же, он боялся. Он давно стал бояться всех людей, видя в них своих возможных убийц: ведь любой из тех, с кем он встречался, мог взять в руку удочку, поймать щуку и тогда... Каждое утро просыпался он в страхе, что кто-то, помимо него, уже узнал “тайну щучьего племени”, разобрался что к чему, и в любую минуту готов использовать ее в своих целях.

Чем больше Гриня размышлял об этом, тем сильнее мучился. Снова и снова вспоминал он, как ударяет палкой по щучьим головам, и представлял, как падают с разбитыми затылками баба Маня и Сашка Будимов, как убирает он в рюкзак щуку и как задыхается Андрюха, как держится за разорванное горло Женька Симагин, как сгорают в кабине грузовика его Любашенька и обезглавленной Игорь Мартусюк, как погибает Палыч.

Летне-осенний сезон заканчивался, но ни один рыбак так и не посетил Раево. Гриня ждал зимы, того дня, когда мороз скует льдом проклятый пруд. Он был уверен, что кто-нибудь обязательно приедет сюда порыбачить. Он решил, что подойдет и заговорит с ним после того, как тот начнет ловлю. О чем? Может быть, попросит уйти с пруда и, если рыбак не поймет его, расскажет, какими смертями умирали в Раево люди на протяжении последних двух с половиной лет, а может быть, просто поздоровается и вернется домой.

И вот этот день наступил, но на лед приехали двое...

* * *

Виктор поймал трех маленьких окуньков и нацепил их на крючки жерлиц, которые расставил в наугад выбранных лунках. На успех он особо не рассчитывал. Место было незнакомое, тем более, Славин дядя утверждал, что щука здесь вся перевелась. Но, тем не менее, оставалась надежда, что живца может схватить крупный окунь.

Славу жерлицы не интересовали. Рыба бесперебойно брала на мормышку, и это его вполне устраивало. Не отвлекавшийся, в отличие от Виктора, на поиск живца, он успел до половины наполнить окунем свой рыболовный ящик.

Сейчас клев немного поутих, и рыбаки решили перекусить. Расположившись у одного из мостков для полоскания белья, они достали бутерброды, соленые огурцы, термос с горячим бульоном и бутылку водки. Первый тост Виктор произнес за удачно складывающуюся рыбалку. Он с аппетитом выпил и протянул руку за огурчиком, когда Слава, только поднесший стакан ко рту, кивнул в сторону жерлиц и спокойно сказал: “Горит”.

– Первая щука – моя! – обернувшись, закричал Виктор и, откусив пол-огурца, устремился к самой дальней жерлице, на выстрелившей пружине которой лениво раскачивался красный флажок. Слава же, всегда предпочитавший водку посмаковать и закусывать неторопливо, и сейчас не изменил своей привычке. Он всего пару раз откусил бутерброд с сыром, когда его друг ловко выхватил из лунки килограммовую щуку. Хищница глубоко заглотила живца, и Виктору пришлось с силой рвануть леску, чтобы извлечь из зубастой пасти окровавленный тройник.

* * *

Славе стало нехорошо. Только что все было так прекрасно, но вот уже тошнота подступила к горлу, закружилась голова, а через секунду его очень болезненно вырвало кровью. Саша едва успел развернуться, чтобы не забрызгать блевотиной разложенную закуску. При этом он потерял равновесие и завалился с ящика лед, сильно ударившись левой кистью о край мостка.

Виктор загоготал на весь водоем, думая, что друг всего-навсего поскользнулся. Однако Славе было не до смеха. Кое-как поднявшись, он снова уселся на ящик, плохо соображая, что с ним такое произошло.

– Ты, небось, упал в обморок от зависти, что я такую злодеищу хапнул? – весело спросил Виктор, небрежно бросив щуку на лед. Но, заметив, как побледневший Слава скривился, словно от боли, он забеспокоился. – Да что с тобой? Водка плохо пошла, что ли?

– Ага, – прохрипел Слава, вытирая рот дрожащей рукой. – Наверное, несвежая.

– Не может быть, – не поверил Виктор. – Она же “кристалловская”. – Налив себе полстакана, он подозрительно понюхал бесцветную жидкость. – Я выпил и до сих пор нормально себя чувствую. Ты чем закусывал?

– Вон, сыром, – Слава брезгливо покосился на недоеденный бутерброд.

– Все. Эту отраву больше не едим. – Виктор взял кусок черного хлеба с тремя узкими ломтиками сала и, зажмурившись, одним махом опорожнил стакан. – Отличная водка, – сказал он, поморщившись и тряхнув головой. – Рекомендую, Славик, выпей – полегчает.

– Не, я – пас.

– Зря, так быстрей бы оклемался.

– Пойду-ка я к Грине, прилягу там, – сказал Слава, вставая.

– Тебе что, действительно так плохо?

– Да, что-то совсем невмоготу.

– Ну... смотри, – сказал Виктор, растерянно соображая, чем помочь другу. – Тогда хоть бутылку с собой прихвати. И дядьку угостишь, и сам, может, подлечишься. Только я себе плескану еще немного.

– Ладно. Убери щуку в ящик, чтобы никто ее не увидел. – Взяв бутылку, Слава вяло побрел к дому дяди.

* * *

– Наловился? – хмуро встретил племянника Гриня.

Слава, без стука вошедший в комнату, снял шапку, выставил бутылку на стол и присел рядом с дядей на диван.

– Представляешь, дядя Гринь, впервые за последние несколько лет я харч метанул.

– Проблевался, что ли?

– Ну. Все вроде нормально было. Потом выпил стакан, стал закусывать, и тут меня словно наизнанку вывернуло, даже кровь горлом пошла. Да так больно было!

– И после этого ты водку мне принес, – усмехнулся Гриня.

– Дело не в водке. У меня было такое ощущение, словно изнутри что-то выдергивают. – Слава потер ушибленную руку. – А выпить я предлагаю вместе.

– Тогда – наливай. Стаканы возьми в буфете. – Гриня вышел на террасу за закуской. – Много окуней-то наловили? – крикнул он оттуда, складывая в глубокую тарелку яйца, кусок дешевой копченой колбасы и хлеб.

– На уху хватит. – Слава выставил на стол два стакана и тоже вышел на террасу. – Душновато у тебя в комнате. Дай-ка водички попить.

Гриня зачерпнул эмалированной кружкой воды из доверху наполненного ведра, передал ее Славе и прошел мимо него к столу.

– Ты говорил, что щуки в пруду не осталось, а вот Витька не успел жерлицы расставить, сразу поймал, – с упреком сказал Слава и приложился к кружке. Он не видел, как резко остановился и обернулся к нему дядя, как затряслись у него руки, как переменился он в лице. И еще не мог он видеть, как в это самое время Виктор заносит тяжелую пешню над лежащей на льду щукой...

После того, Слава ушел с пруда, его друг не торопился убирать щуку в ящик. Приятно был поглядывать на пойманную красивую рыбу. Щука же то начинала подпрыгивать, ударяя хвостом по льду, то, извиваясь змеей, приближалась к лункам, от которых Виктор отпихивал ее ногой подальше из опасения, что она скользнет в одну из них и вернется в родную стихию. Но скоро ему надоело отвлекаться от ловли. Виктор пару раз тюкнул щуку по голове острием пешни и запихнул в ящик.

* * *

Слава оторвался от кружки с холодной колодезной водой, чтобы перевести дух, и тут Гриня увидел, как на затылке у племянника появились две глубокие раны. Слава выронил кружку, обхватил голову руками, и тоненькие струйки яркой крови окрасили его пальцы.

– За что, дядя? – прохрипел он и рухнул сначала на колени, а затем лицом в пол.

Гриня смотрел на умирающего, часто-часто щипал себя за кончик носа и даже не пытался хоть чем-то помочь ему, понимая, что Слава обречен так же, как и щука, выловленная его другом. Он знал, “за что”!

Когда Слава затих, Гриня взял со стола бутылку и из горлышка медленно, совсем не чувствуя вкуса, выпил оставшуюся водку. Без шапки, с пустой бутылкой в руках, он вышел на улицу и спустился к проклятому пруду, где Виктор с увлечением ловил окуня.

– Убил, значит, щучку-то? – спросил Гриня, подходя к рыбаку.

– Пришлось, – как бы притворно вздохнул Виктор, догадавшись, что Славик, конечно же, рассказал дядя о его успехе.

– А мог бы и не убивать.

– Да она, злодейка, так и норовила обратно в лунку ускользнуть

– Вот и отпустил бы ее подобру-поздорову.

– Как же, отпустить, – усмехнулся Виктор. – Попробуйте-ка ее сначала поймать, а потом отпускайте.

– Да... – тяжело вздохнул Гриня. Он открыл, было, рот, чтобы рассказать о случившемся, и тут увидел “загоревшийся” красный флажок.

– Гляди-ка, опять та же самая сработала? – радостно крикнул Виктор и, отбросив удочку, помчался к жерлице.

– Постой, парень, – прошептал Гриня, но рыбак не остановился бы, даже если бы услышал его.

– Вот и все, щучье племя, – только и сказал Гриня, чувствуя, что это действительно “ВСЕ”! Он покидал пруд, опустив седую голову, и перед его глазами была валявшаяся на зеленой травке голова застреленной Либохой “маманьки”.

На это раз подсеченная щука сопротивлялась долго. Она делала резкие рывки, вынуждая рыбака метр за метром сдавать леску, становилась поперек лунки и, как бы передохнув, снова неумолимо тянула на глубину. Виктор растерялся вначале, когда почувствовал на леске непривычную тяжесть, но вскоре успокоился, вспомнил вычитанные в многочисленных пособиях по рыбной ловли правила вываживания крупного хищника и в дальнейшем действовал четко, даже получая удовольствие от затянувшейся борьбы. В конце концов, он сумел завести щучью голову в лунку, ухватил ее за глаза и с натугой вытащил на лед.

Рыба казалась огромной. Виктор даже удивился, как такое бревно смогло пролезть лунку.

– Повезло, так повезло, – радовался он. – Представляю, что скажет Славик! А дядька-то его каков! Отговаривал нас на жерлицы ловить. Да я теперь каждую субботу буду сюда приезжать! А пока надо не мешкая вновь зарядить жерлицу. Вдруг еще клюнет?

Но из плотно сомкнутой пасти рыбы извлечь тройник оказалось не так-то просто. Виктор потратил на это занятие несколько минут, пока не поранил пальцы об острые зубы.

– Вот, щучье племя! – Он в сердцах поднял рыбу и шмякнул ее об лед. – Придется действовать проверенным способом. – И Виктор торопливо заскользил по льду, чтобы снова воспользоваться Славиной пешней, которой совсем недавно уже прикончил одну зубастую хищницу.

Опубликовано:

Журнал "Юность" №4-1996, "Рыболовный альманах" - 1999, журнал "Сокол" №4-2008.

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы!

А вот эта вещичка написана сравнительно недавно. И у нее уже есть продолжение...

С уважением,

Евгений Константинов

Пока не перевёрнут треугольник

(фантастический рассказ)

Посыпавшиеся из-под ног камни, особого беспокойства не вызвали. Такое неизменно происходило во время передвижений от одного залива к другому, когда, вжимаясь в почти отвесные скалы, медленно преодолеваешь метр за метром рискованного пути. При этом в одной руке держишь снаряженный спиннинг, а другой – не глядя, ищешь малейший уступчик, за который можно удержаться во время очередного полушажка.

Слегка запаниковать заставило другое, – камешки посыпались не только из-под ног, но и откуда-то сверху. Мне на голову. Я, как мог, прикрылся рукой, молясь, чтобы вслед за камешками величиной с лесной орех, не покатились булыжнички размером с футбольный мяч. Но вроде, обошлось, во всяком случае, камнепад временно прекратился.

Я преодолел еще несколько опасных метров, оказался на сравнительно пологом склоне и, вытирая рукавом со лба пот, облегченно вздохнул. Черт меня дернул сократить путь. Сегодня, в отличие от фанатов половить на спиннинг кипрского басса в экстремальных условиях, я в соревнованиях не участвовал. То есть, конечно, участвовал, но не как спортсмен, а впервые в жизни – как главный судья…

Впервые мне не нужно было за кем-то гнаться, или убегать от спортсменов-конкурентов, срезая углы, выбирая кратчайшее расстояние до уловистого места, чтобы первым забросить какой-нибудь воблер или спиннер-бейт в спокойные воды залива, первым почувствовать жесткую поклевку и яростное сопротивление попавшегося на крючок большеротого окуня. Сегодня я просто наслаждался теплым октябрьским деньком, желая лишь одного, – чтобы тучи, зависшие над дальними горами, не вздумали прийти в движение по направлению к нашей фрагме, говоря по-русски – водохранилищу.

Спортсменов было ровно двадцать, и среди них две женщины, которые наравне с мужиками бегали и ползали по скалам. Я скомандовал «Старт!» у правого угла плотины, там, где мы оставили машины и где собирали снасти. Ровно через семь часов на том же месте спиннингисты должны будут финишировать и предъявить мне для взвешивания свои уловы.

После старта спортсмены, как обычно, разбежались кто куда: одни – на левый берег, в так называемую «кишку», другие – на берег правый, в заливы, третьи – в самое верховье фрагмы на мелководные косы. Я побрел по правому берегу, рассчитывая прогулочным шагом обойти весь водоем, пофотографировать, посмотреть, кто как ловит, и если понадобится, вмешаться в какой-нибудь конфликт на правах главного судьи соревнований…

Если бы на мысу залива спиннинговал кто-нибудь из парней, я и не подумал бы спускаться к нему по крутейшему, заросшему терновником, склону. Но внизу виднелись две женские фигурки – Вера и Катя, и я не мог лишить себя удовольствия полюбоваться, как ловят наши красавицы-экстремалки.

– Тише, ты! Всю рыбу нам распугаешь, – зашипела на меня Верка, когда я, потеряв равновесие и упав, едва не скатился в воду между ней и ее подружкой, стоявшей поблизости.

– Да он уже все распугал, – поддержала Катюша. – Теперь придется место менять.

– Можно подумать, у вас здесь клевало! – буркнул я, потирая ушибленный во время падения локоть.

– Если бы ты не нашумел, обязательно клюнуло бы, – грубовато сказала Верка.

– А может, я свои обязанности выполняю, как главный судья, – невозмутимо ответил я. – Может, хочу проверить, не ловите ли вы на запрещенные приманки.

– Так подходи и проверяй! – Верка зло зыркнула глазищами, закончив проводку, вытащила из воды воблер ярко-зеленого цвета, после чего развернулась и начала подниматься в гору, с которой я только что спустился.

– Чего это с ней? – спросил я у Катюши, когда Верка поднялась достаточно высоко, чтобы меня не услышать.

– Чего-чего! Она три баса тащила, из них один сразу леску оборвал, а два других в коряги завели, и тоже обрывать пришлось! – объяснила Катюша.

– Ого! – удивился я. – Такой хороший клев?

– Такой хороший, что у Верки из тонущих воблеров всего один остался. Вот она и злится.

– Понятно. Я бы при трех обрывах вообще с ума сошел. А у тебя, как дела?

– Хапнула большеротого! – не без гордости сообщила Катюша и вытащила из воды шнур с карабинчиком с застежкой на конце, на котором трепыхался приличных размеров басс. – На кило шестьсот десять потянул.

– Ай, молодца! – похвалил я и, как спортсмен, почувствовал легкий укол ревности. – Давай, сфотографирую.

Катюша с удовольствием согласилась попозировать, и я сделал на свой цифровик не меньше десятка кадров. Женщину на рыбалке вообще увидишь не часто, а с большущей, собственноручно пойманной рыбиной – просто эксклюзив. Если еще принять во внимание, что Катюша довольно-таки обаятельная девица, то такое фото не грех и на обложку журнала поставить.

– Ты здесь, на мысу хочешь задержаться? – спросил я, когда Катюша опустила рыбу обратно в воду.

– Ага. У меня тут еще одна хорошая поклевочка была. Думаю, басс никуда не делся, рано или поздно вновь активизируется, – высказала спиннингистка вполне разумную мысль.

– Ну и правильно. А я пойду Верку догонять…

…Но вместо того, чтобы догонять девушку, поднимаясь в гору, я решил опередить ее, срезать путь по почти отвесной скале. Слава богу, что не сорвался. Ну, а кто там сверху на меня камнепад устроил, следовало выяснить, может, это та же Верка новые пути-дорожки разведывает?

Подобрав более-менее прямую палку, я начал подъем. Здесь, на древних кипрских горах подниматься гораздо безопасней, чем спускаться. Хотя бы потому, что видишь, куда наступаешь, видишь, за что можно ухватиться, если нога в треккинговом ботинке вдруг сорвется с, казалось бы, надежной точки опоры. Опять-таки, на палку удобно опираться, да и, постукивая ею по твердому грунту, заранее спугиваешь с нагретых мест ядовитых ползучих гадин. Терновник, правда, все равно делает свое колючее дело, но это уж я сам виноват, не надо было с дороги сворачивать, чтобы на девчонок полюбоваться.

С Веркой я не повстречался, а на дорогу поднялся метрах в пятидесяти правее от места, где мне на голову посыпались камушки. Там как раз был поворот, и, как я помнил, небольшая площадка, на которой хватало места, чтобы развернуться, допустим, на джипе. Именно джип я там и увидел. И еще – двух человек – мужчину и женщину. Наверное, лучше бы я к ним вообще не подходил. Хотя, в этом случае…

Они были художниками. Все, как положено: походные мольберты, подрамники с холстами, в руках – палитры, кисти. Он был очень похож на одного из наших спиннингистов по имени Никодим – высокий, слегка смугловатый, с волосами, собранными в пучок, и красной банданой на голове. Она… На нее лучше было не смотреть. Если, конечно, не хочешь всю оставшуюся жизнь бредить этой поразительной, ни на что не похожей красотой. Какая там Верка, какая Катюша! По сравнению с нашими спиннингистками это создание обладало буквально неземными чертами лица! Поражало сразу все: распахнутые зеленые глаза, сверхдлинные ресницы, ниточки немыслимо изогнутых бровей, утонченный носик, щеки – два нежнейших персика, губы – бесподобнее, чем у Анжелины Джоли, и еще – ослепительной белизны грива волос…

Все произошло очень быстро. Девушка-ангел, спустившаяся на землю, глянула на меня, макнула кистью в палитру, сделала несколько мазков по холсту и… Только что я, все еще опираясь на палку, стоял рядом с джипом и вдруг очутился между двух мольбертов, а мои растянутые в стороны руки, оказались каким-то образом привязаны к подрамникам. Привязаны не чем-нибудь, а такими же белоснежными прядями волос, что были на голове у девушки.

Я машинально попытался вырваться, но с виду хрупкие и не очень устойчивые мольберты даже не шелохнулись, словно не стояли на земле, а были в нее вколочены.

– Не волнуйтесь, ничего страшного с вами не случится, – попытался меня успокоить обладатель банданы.

– Но как это произошло? – я кивнул на свои руки. – Что здесь вообще происходит?

– Я просто тебя нарисовала, – сказала девушка и широко улыбнулась, показав ровный ряд зубов, почему-то совсем маленьких, как у ребенка.

– Нарисовала? – я посмотрел на ее холст и увидел там человечка, который, как будто бы нес сразу два мольберта. Приглядевшись, различил детали: треккинговые ботинки, защитного цвета брюки и жилетка, под ней – светлая рубашка, на голове – темно-зеленая бейсболка. Вылитый я! Но каким образом это можно было нарисовать за пару секунд?!

– Мы вам все объясним и даже покажем, – пообещал мужчина. – Но и вы не держите от нас тайн.

– Да о чем вы?

– По вашему мнению, сегодня с неба прольется вода? – задал он какой-то неправильный вопрос.

– Не хотелось бы, – проворчал я, глядя на пока что далекие тучи. – А то все соревнования насмарку пойдут.

– Соревнования?

– Мы здесь соревнуемся, кто больше рыбы поймает. Басса! – я невольно повысил голос, словно разговаривал со слабослышащим.

– Басса?

– Большеротого окуня.

– Кто это – вы? – задавая вопросы, художник не удосуживался поворачивать голову в мою сторону. Продолжал орудовать кистью, посматривая то на холст, то на дальний берег фрагмы.

– А вы сами-то кто? – я вновь безуспешно попытался высвободиться.

– Мы те, кто без труда лишил тебя возможности передвигаться, – белокурая красавица встала в каком-то метре напротив меня. От ее лица невозможно было оторвать взгляд, оно притягивало, заставляя изучать, запоминать, впитывать в себя каждую свою линию, каждую черточку. Если бы еще не обнажающиеся при улыбке неестественно крохотные зубы…

– Но, как вы это сделали? Почему мои руки вдруг…

Она сделала шаг вперед, обхватила меня рукой за затылок, притянула к себе и нашла своими пухлыми губками мои задрожавшие губы. С ума сойти! Всего лишь за еще один такой поцелуй я готов был бы…

– Кто вы такие, ловящие рыбу в этой грязной воде? – спросила она, отступая и глядя мне в глаза зеленью своих глаз.

– Мы все из России. Фром Москоу. Каждую весну и осень на Кипр прилетаем, чтобы басса половить, посоревноваться.

– Зачем?

– Соревноваться зачем? Так ведь это же спорт! По рыбалке даже чемпионаты мира проводятся. В этом свой кайф. Поймать рыбы больше, чем поймали другие…

– Кайф? – художник, наконец-то, посмотрел на меня. А я на него. Наверное, Верке или Катюше этот мужчина понравился бы не меньше, чем понравилась мне его красавица-напарница.

– Как в любом спорте, – я сглотнул слюну. – Для нас – рыболовов-спортсменов соревнования – настоящий праздник. Удовольствие, адреналин. У нас, в Подмосковье почти каждые выходные по спиннингу соревнования проводятся.

– В Подмосковье?

– Да. На водохранилищах. Истринском, Озернинском, Можайском…

– И тоже – в грязной воде?

– Ну, как – в грязной, – я сделал попытку пожать плечами. – В нормальной воде. Нам ведь главное – рыбу поймать, а какая уж там вода – не важно.

– Когда вытаскиваете рыбу из воды, вы трогаете ее руками?

– А чем же еще!

– Без защитных средств?

– Ну не перчатки же надевать…

Красавица по очереди внимательно осмотрела и даже потрогала мои кисти. Прикосновения были очень нежными, так, наверное, пятилетняя девочка гладит уложенную в кроватку свою любимую куклу. Я на мгновение представил себя и художницу в одной постели…

– Значит, вы совсем не боитесь э-э-э… природной воды? – в ее и без того распахнутых глазах проскользнуло искренне удивление.

– Почему мы должны ее бояться? Я, например, до того берега и обратно запросто доплыву, – сказал я абсолютную правду. Чем, кажется, вызвал неподдельный интерес и у нее, и у него.

– И сколько вас здесь… соревнуется?

– Ровно двадцать спортсменов. А я – судья, после финиша буду рыбу взвешивать и результаты подсчитывать.

– Результаты?

– Ну да. По трем самым крупным рыбам…

– Почему только по трем? – удивился он. – А если поймаете больше?

– Такие правила. Ты можешь хоть десять поймать, но в зачет только три самые крупные идут.

– А остальных куда?

– Отпускаем обратно в воду. Если они, конечно, подохнуть не успели. Или забираем и отдаем повару в отеле, чтоб пожарил.

– Вот, значит, как, – художник удовлетворенно оскалился, и из его открытого рта послышался звук, больше всего похожий на продолжительную отрыжку. Но когда девушка так же выдала похожий звук, мне подумалось, что таким образом они между собой общаются. Кто же они такие?

Я бросил взгляд на холст обладателя банданы. Оказывается, художник довольно точно отобразил противоположный берег водоема: под синим небом – древние горы, поросшие зеленым кустарником, довольно покатый склон, даже две фигурки рыболовов у уреза серебристой воды. Всмотревшись в уже не нарисованный, а в настоящий берег, я по цвету одежды узнал в одном из рыболовов Андрея Смертина. Андрюха прибежал на свое любимое место, где можно нарваться на стаю басса средних размеров и, вроде бы, Пашу Семечкина за собой притащил.

– Очень хорошо, что вас ровно двадцать и еще один, – обратился ко мне художник. – В случае если счет окажется равным, вы станете решающим аргументом.

– Какой такой счет? Какой решающий аргумент?! – повысил я голос. – Немедленно развяжите меня. В конце концов, мы – граждане иностранного государства.

– Государства, – покивал головой художник. – Фром Подмосковье, так?

– Развязывай давай! – вновь потребовал я.

– Посмотри-ка лучше сюда, – художник отложил одну и взял другую, очень тонкую кисть и макнул ее в палитру. Прямая линия золотистого цвета, проведенная параллельно земле в центре холста, обезобразила рисунок. Еще две прямые линии, – и получился равнобедренный треугольник с устремленной в нарисованное небо вершиной.

– Ну, вот, – удовлетворенно сказал художник, после чего взял и перевернул картину на сто восемьдесят градусов.

Зачем он это сделал, было непонятно. Впрочем, у художников случаются свои причуды, они, мол, и видят по-другому. Может, в рисунке заложен какой-нибудь секрет, фокус? Я постарался вглядеться в пейзаж, который он отобразил на холсте, и вдруг со всей отчетливостью понял, что там что-то сильно изменилось. Перевел взгляд на перевернутую картину, рисунок на которой должен был бы оказаться вверх ногами. Но почему-то в рисунке перевернулось только то, что было выделено золотистыми линиями, что было внутри треугольника! А все, нарисованное вокруг треугольника, словно бы и не переворачивалось. Но это оказался далеко не весь фокус.

Краски внутри треугольника на глазах поблекли и начали съезжать к его обращенному вниз углу, оставляя на освобождающемся месте золотистое свечение. Я вновь перевел взгляд на реальный пейзаж, который теперь казался совсем не реальным. Потому что и там, на противоположном берегу водоема, на фоне горы отчетливо стали видны контуры треугольника, внутри которого, словно смываемые водой, постепенно вливались в нижнюю его часть, кусты, деревья, камни, а вместо них появлялось все то же золотистое свечение.

Но и это было еще не все! Не успел я подумать, что вижу открывающееся окно в совершенно другой, неземной мир, как из этого окна появились две мерцающие точки, начинающие принимать очертания… Я вновь посмотрел на холст художника; оказалось, что за считанные мгновения он успел нарисовать посередине перевернутого треугольника две летящие человеческие фигурки перламутрового цвета. Обнаженных мужчину и женщину, – себя и свою спутницу, с порхающими крыльями за спиной. Крылья, такие же, как у бабочки-капустницы, порхали на самом деле, и фигурки в действительности перемещались, то есть, летели. Сначала к нижнему углу треугольника, потом словно вырвались из него и устремились к двум ближайшим фигуркам рыболовов.

На холсте фигурки и тех, и других выглядели хоть и крошечными, но очень четкими. Или у меня вдруг резко обострилось зрение, и я смотрел на них словно сквозь увеличительное стекло, различая даже мимику на лицах. Во всяком случае, я очень хорошо разглядел, что один из спиннингистов, а именно Андрюха Смертин, сделал резкую подсечку и быстро завращал ручку катушки на согнутом в дугу удилище.

Дотащить рыбу до берега он не успел, – фигурка мужчины с крыльями бабочки подлетела сзади, на мгновение зависла у Андрюхи над головой, после чего близнец художника схватил рыболова за волосы, приподнял над землей, а резко увеличившиеся крылья хлопнули тому по голове, словно двумя лезвиями срезав макушку. Ничем больше не удерживаемое тело, упало на землю, а художник-бабочка взмыл вверх, держа в руках окровавленный скальп.

– Один – ноль, – сказал, стоявший рядом со мной художник.

– Один – один, – поправила его художница секундой позже.

А еще через секунду до меня донеслись два истошных вопля. Я вновь посмотрел на противоположный берег, где теперь уже ни Андрюха Смертин, ни Паша Семечкин больше не ловили рыбу. Зато были четко видны две сияющие перламутром фигурки, летящие по-над берегом в разные стороны друг от друга.

– Что там п-произошло? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Она сравняла счет, – как ни в чем не бывало, пояснил художник. – А я, кажется, выбрал не то направление поиска. Но ведь вы должны знать, на каком берегу ваших рыболовов больше…

– Дорогой, – прервала его красавица, – ты забываешь правила. Никакой индивидуальной помощи от аборигенов.

– Но он поделится информацией и со мной, и с тобой!

– А я вполне могу обойтись и без дополнительной информации, – возразила она.

– А-а-а… – послышался еще один отдаленный вскрик.

– Два – один, – улыбнувшись, прокомментировала художница.

– Да что там такое происходит?! – закричал я.

– Сейчас ты все увидишь…

Она встала позади меня и, приложив ладони к лицу, пальцами слегка надавила на мои глаза. И я словно с высоты третьего этажа увидел под собой, омываемый легкими волнами берег, по которому, размахивая руками, бежал человек. Он обернулся, я встретился с ним взглядом и узнал в искаженном страхом лице Женьку Ступина – моего извечного конкурента в спиннинговых баталиях. Ступин что-то крикнул и побежал еще быстрее, но я чужими глазами видел, что настигаю его, потом передо мной вытянулись руки с растопыренными пальцами. Пальцы вцепились в рыжие волосы, потом впереди что-то мелькнуло, и мой извечный конкурент освободился от плена пальцев и… от верхней части своей головы. Женька сделал по инерции еще несколько шагов и упал, окрасив прибрежные серые камни в красно-белое.

– Три – один, – шепнули мне на ухо.

– Уже – три – два, – тут же услышал я мужской голос.

А я уже видел чужими глазами своего друга Германа. В отличие от Женьки Ступина, он не убегал, но стоял на вдающемся в воду мысе со спиннингом в руках, изготовившись для броска приманкой в то, что к нему приближалось. И он сделал заброс. Блесна сверкнула сталью в солнечном луче, но не нашла цель, а к оказавшемуся совсем рядом Герману уже протянулись руки с растопыренными пальцами…

Я отчаянно замотал головой, чтобы художница отпустила мои глаза, и она не стала усердствовать, а, поднырнув под моей рукой, довольно сказала:

– Четыре – два.

– Не-е-ет! – заорал я, тщетно пытаясь вырваться. – Прекратите! Прекратите их убивать!

– А в чем дело? – невозмутимо поинтересовался художник. – Почему вы запрещаете нам соревноваться?

– Соревноваться? – опешил я.

– Конечно. Вы соревнуетесь, ловя рыбу, а мы – ловя вас. Только вы пользуетесь специальными снастями, а у нас для этого существуют Ловцы. Наши вторые «Я».

–Это те, что с крыльями, как у бабочек? Которыми они срезают с людей скальпы?!

–Да, – буднично ответил художник.

– Но они же, то есть, вы… ВЫ – УБИВАЕТЕ ЛЮДЕЙ!!!

– Наши ЛОВЦЫ всего лишь снимают скальпы, после чего отпускают… людей. Не так ли поступают ваши СПОРТСМЕНЫ с РЫБОЙ?

– Пять – два, – сказала красавица.

– Нет! Уже – пять – три! – поправил ее художник.

– Хватит! – заорал я, тщетно подавая в мозг команду проснуться. – ПРЕКРАТИТЕ!!!

– Мы прекратим, то есть, закончим соревнования, кода счет дойдет до одиннадцати в пользу одного из нас, – улыбнулась мне своей жуткой улыбкой красавица. – И в твоих интересах, чтобы один из нас вырвался вперед, чтобы счет не стал десять – десять.

– Но это не честно! – я вдруг вспомнил свои нескончаемые и всегда безрезультатные споры с подводными охотниками, которых называл не иначе, как убийцами рыб. – Не честно!

– Что – не честно? – одновременно спросили он и она.

– Когда мы ловим рыбу, у нее есть выбор – хватать приманку, или нет. Схватила – значит, сама виновата, кого-то съесть хотела. А вы никакого выбора нам не оставляете. Просто догоняете и убиваете!

– Что ж, попробуй нашим Ловцам помешать, – развел руками художник. Потом посмотрел на небо и, поморщившись, что-то пророкотал своей подруге. Она, тоже задрав голову вверх, отрыгнула в ответ.

Проклятье! Чем я мог помочь своим друзьям, оставаясь пленником этого дьявола и этой дьяволицы?! Спрятаться на берегу спиннингистам было абсолютно негде. Обычно, когда во время соревнований принимался дождь, мы промокали до нитки.

Кстати, что там с дождем? Тучки, недавно висевшие где-то над горизонтом, теперь заметно приблизились и вскоре обещали, как выразился художник, «пролиться водой». А ведь он явно недолюбливает воду, даже боится ее! Я набрал в грудь побольше воздуха и закричал так, как, наверное, не кричал никогда в жизни:

– Мужики, прыгайте в воду! С головой – в воду! Те, кто летает – убийцы. Но они не тронут вас, пока вы мокрые! Вера, Катя, прыгайте в воду!!!

Не знаю, услышал ли меня кто-нибудь, а если и услышал, то понял ли? И если даже понял, то поверил ли в грозящую опасность? Ведь обычно, чтобы чему-то поверить, простого предупреждения недостаточно, до тех пор, пока сам не столкнешься с бедой.

Зато художника мои крики развеселили.

– Надо же, – он улыбнулся, глядя мне в глаза. – Вы угадали единственный способ противостояния Ловцам. Я не думаю, что слух ваших рыболовов такой острый, но если вы и дальше будете продолжать кричать, кто-нибудь обязательно услышит и спасется…

Красавица что-то рыкнула, но он, вновь посмотрел на небо и покачал головой.

– Нет, мы не будем затыкать ему рот, пусть предупреждает своих спортсменов. И пусть запомнит, что в следующий раз у наших Ловцов будут защитные противоводные средства.

– Какой еще следующий раз? – не понял я.

– Вы сами говорили, что проводите соревнования каждые выходные, – вновь улыбнулся художник.

– Ой! – вдруг вскрикнула красавица, схватившись за щеку. – Вода с неба!

На меня тоже упала капля, и еще одна. Мне-то было все равно, а вот ей… Персикоподобную щечку девушки украсила уродливая язва. Она не стала дожидаться прибавления таких же язв и опрометью бросилась в машину. Художник, позабыв про мольберт и прикрывая голову палитрой, метнулся за ней следом. Он не вскрикивал, но, обернувшись через плечо, я заметил, что раза три-четыре его словно пронзило разрядом тока.

Ах, как жаль, что дождь не пролился сразу сплошной стеной!

Но, кажется, художничкам и без того пришлось несладко. Во всяком случае, их новенький джип, по которому забарабанили крупные дождевые капли, начал деформироваться: капот и крыша на глазах покрывались ржавчиной, стекла – трещинками. Если здешняя природная вода оказалась для автомобиля столь же губительной, как для его хозяев, то я не понимал, почему, сидевший за рулем художник, не торопится завести мотор и поскорее убраться отсюда. Еще непонятней были действия девушки, которая, держа перед собой белый лист бумаги, что-то торопливо на нем рисовала. Я видел ее в профиль. Язва на щеке сочилась слизью такого же перламутрового цвета, что имели Ловцы, которые, я очень на это надеялся, корчились сейчас под каплями усиливающегося дождя.

Она посмотрела на меня, в подобие улыбки обнажила два ряда детских зубов и перевернула лист бумаги, на котором только что рисовала, на сто восемьдесят градусов. Джип исчез, оставив после себя лишь сухое, не намоченное дождем пятно.

А я вдруг почувствовал, что моя правая рука может свободно двигаться, дождь растворил связывающие ее путы. Я подставил ладонь под капли, плеснул немного водички на левую кисть, и белоснежные пряди сразу растаяли. Свободен! Неужели все закончилось?

И тут я услышал женский визг. Внизу, вдоль обрывистого берега бежала Вера, а за ней, с вытянутыми вперед руками летел Ловец. Задаться вопросом, почему вода не действует на Ловцов, я не успел; там, где сейчас были Верка и Ловец, дождь не шел. Граница падающей сверху воды была где-то посередине между нами.

– Верка! – что есть мочи заорал я. – Сюда! Вверх! Под дождь! Быстрей!

Она услышала, бросила на меня полный отчаяния взгляд, но все поняла. И стала с немыслимой скоростью карабкаться вверх по склону. Но и Ловец тоже увеличил скорость. Это перламутровое порождение кисти художника приготовилось снять с головы девушки скальп. Порождение кисти…

Я подскочил к мольберту, схватил картину, обезображенную треугольником, и перевернул ее на сто восемьдесят градусов. В тот же миг Ловца, который успел схватить Верочку за волосы, словно сдуло порывом ветра. И словно крутящуюся в вихре бабочку, его понесло, понесло через фрагму к дальнему берегу, где светящийся на фоне гор треугольник перевернулся обратно углом верх и основанием вниз, где тускнеющее окно в другой мир заполнялось привычным пейзажем кипрских гор. Крохотная перламутровая вспышка, еще одна, и… все! Словно бы ничего и не было.

Если, конечно, не знать, что неподвижные пятна у воды на противоположном берегу, выбивающиеся из знакомого ландшафта, – мои друзья-спиннингисты, которые не сделают больше ни одного заброса. И если бы не Верочка, уже попавшая под дождь, но отчаянно продолжающая карабкаться вверх по заросшему терновником склону. И еще если бы не картина в моих руках…

Капли до этого падавшие только на верхний край рамки и заметно ее разъевшие, теперь стучали по холсту, перемешивая и смывая краски. Я установил картину обратно на мольберт, но, не успев отвернуться, увидел проявившуюся на холсте короткую надпись. Четыре слова, тут же размытые крупными каплями дождя. Четыре слова, которые очень мне не понравились:

«До встречи в Подмосковье»…

Опубликовано:

Газета "Рыбак рыбака" - 2008, журнал "Искатель" №1 - 2008, газета "Три пескаря" №№ 11-12 - 2008

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

fisherm@n, привет!

Эти две вещички были опубликованы только в журналах и газетах. Сейчас их не найти.

Slider, привета! До светлых и добрых текстов не дорос. Из-под пера, пока что все больше кровища хлещет.

Отцы, выкладываю самую первую свою "нетленку" из цикла "Взаимоотношение Природы и человека". Вы только не уподобляйтесь Максу Балаевцеву, который мои вещички прочел, а потом месяц на рыбалку не мог ездить.

С уважением,

Евгений Константинов

Рыбаки ловили рыбу…

(фантастический рассказ)

Утром меня разбудил телефонный звонок. Я не услышал обычного приветствия Максима и его неизменного вопроса: “Как сам?”, не было и традиционных максовых шуточек, и, наверное, я долго бы терялся в догадках, кто говорит, если бы мой лучший друг сразу не представился.

– Дмитрий, это Максим. Ты вчерашнюю вечернюю газету читал?

– А что случилось?

– Прочитай. На первой странице внизу. Заметка называется “Найден у проруби”, – и, не дав мне возмутиться, какого черта он звонит в такую рань, Максим повесил трубку.

Зевая и потирая кулаками глаза, я пошел вынимать газету из почтового ящика. По выходным так редко удается поспать вдоволь. Получается, что в рабочие дни спишь больше. А по субботам и воскресеньям я обычно встаю ни свет, ни заря и отправляюсь на рыбалку...

Вот и в прошлую субботу я тоже поехал половить рыбку. В тот день мне позвонил Зверьев и сообщил, что его контора выделила автобус, который ровно в полночь с площади Белорусского вокзала отправляется на Вазузское водохранилище, и что у них есть три свободных места. Даже не спрашивая, во сколько эта поездка обойдется, я сразу попросил забронировать места для меня и моих друзей.

На Вазузу приехали затемно. Последние километра два автобус, свернув с накатанной дороги, тащился по полю, рискуя в любой момент нырнуть в какую-нибудь занесенную снегом яму. Водитель, сам заядлый рыбак, предпочитал застрять, чем идти лишние пятнадцать минут.

Остановился автобус на самом берегу. Все приступили к раннему завтраку, но мы с Максимом и Сашкой сразу убежали на лед.

Я повел ребят в залив, который заприметил еще в прошлом году. Запомнился мне он своей необычностью. С берегов залива над скованной льдом водой нависали старые темно-зеленые разлапистые ели, некоторые деревья давно уже рухнули, многим предстояла такая же участь в недалеком будущем. Запомнилась мне и особенная тягучая тишина, царившая там. Если бы не отличный клев, я бы, наверное, и не подумал привести друзей в это жутковатое место.

Лед в заливе был нетолстый. Мы быстро собрали коловороты и насверлили сразу много лунок, после чего присели на рыболовные ящики, чтобы перевести дух. Светать только начинало.

– Неплохо бы и выпить, – предложил Максим, – а то вдруг после некогда будет.

Мы достали бутылку, сваренные вкрутую яйца, соленые огурчики и черный хлеб с салом. Яйцо я предпочитаю разрезать на четыре дольки, посолить каждую и, не торопясь, по одной их есть. Соленые огурчики – это всегда очень вкусно, а черный хлеб с салом на морозе, да под водочку – вообще прекрасно!

Выпили мы по три маленьких стаканчика. Оставшееся убрали. Полные энергии, в прекрасном настроении взялись за удочки, оборудованные для блеснения, и начали поиск хищника.

Интересная это вещь – отвесное зимнее блеснение. Особых премудростей оно не требует и с мотылем возиться не надо. Опускаешь блесну на дно, приподнимаешь ее сантиметров на пятнадцать и периодически взмахиваешь удилищем, наблюдая за сторожком. Если он вдруг дернется – значит, клюнуло. Сразу подсекаешь, вытаскиваешь из лунки окунишку, не мешкая, снимаешь его с крючка и продолжаешь ловлю. Главное – найти стайку рыбы, и тогда за улов можно не волноваться...

Сначала клев что-то не заладился. Я нашел было уловистую лунку и взял четырех окуньков, но следующий сорвался, и на этом поклевки прекратились. У Максима по блесне долбила какая-то мелочь, и он никак не мог ее подсечь. А Сашка зацепил самую лучшую блесну то ли за пенек на дне, то ли еще за что-то и сколько ни возился, пытаясь ее достать при помощи отцепа, ничего не помогало. Потом посильней потянул за леску, и она лопнула.

Сашка расстроился и заявил, что блеснить больше не станет. Он достал удочку с вольфрамовой мормышкой-бусинкой и принялся аккуратненько играть ею у самого дна. Тут-то клев у него и попер! Одного за другим таскал он окуней, не обращая внимания ни на мороз, ни на возню с мотылем.

Правда, у нас с Максимом поклевки тоже участились, но у Сашки на мормышку окуни попадались крупнее, чем на наши блесны, хотя по всему должно быть наоборот. Как ни старались мы и ни злились, Сашка все равно нас облавливал, к тому же ему начали попадаться и плотвички.

Плотвичкам Сашка очень радовался и сразу опускал их в металлическую кану.

– Вы как хотите, – сказал он, а я буду жерлицы ставить. Вот только побольше живцов наловлю.

У нас с Максимом тоже были с собой жерлицы, но уж очень не хотелось с ними возиться: расставлять их, живца ловить и так далее. Сашка же в отличие от нас не ленился, и вскоре пять заряженных жерличек были расставлены на одной линии перпендикулярно берегу.

Мы думали, что после этого он снова начнет блеснить, но не тут-то было – Сашка опять побежал с мормышкой под берег.

Но прошло несколько минут, и он стал жаловаться на отсутствие клева. Зато нам с Максимом наконец-то подфартило! На глубине три с половиной метра начался настоящий жор. Почти после каждого взмаха удилищем следовала поклевка, и горбачи один крупнее другого оказывались на льду. В азарте мы забыли про все на свете. И вдруг услышали Сашкин вопль на всю Вазузу: “Мужики, помогите! Багор давайте! Быстрее!”

Максим сразу бросился к своему ящику за багориком, а я к Сашке побежал. Вижу – тащит он что-то тяжелое.

– Не торопись, Александр, – говорю я ему. – Сейчас Макс багор принесет, подмогнем.

А Сашка, может, и рад бы поторопиться, да не может. Медленно-медленно подтащил он свою добычу ко льду, а завести в лунку не получается. Тогда он, не дожидаясь Максима, держа левой рукой натянутую леску, окунул правую в лунку. И тут же заорал благим матом! Я даже вздрогнул от неожиданности и успел подумать, что, скорее всего, укололся окуневым плавником. Сашка же, не переставая орать, вытащил руку из лунки, и мы с подбежавшим Максимом увидели, что на пальцах его висит что-то непонятное, черное.

Сашка тоже это увидел, аж визгом зашелся и бешено затряс рукой. Черное от его пальцев отцепилось и упало на лед. Только тогда мы поняли, что наш дружок умудрился на свою мормышку рака поймать!

Рак был крупный, черно-зеленый, с маленькими злыми глазками, угрожающе шевелящимися длинными усиками и огромными клешнями. Одной из этих клешней он и прищемил Сашкины указательный и средний пальцы. Прищемил сильно, до крови.

Мы удивились необычностью произошедшего. Бывает, что летом раки попадаются на крючок, но зимой...

Несколько мгновений рак лежал не шевелясь. Потом вдруг стал быстро передвигаться, семеня тоненькими ножками. Это было так интересно, что мы не сразу сообразили, что рак приближается к лунке. Только в самый последний момент, когда он уже готов был бултыхнуться в воду, Максим успел наступить на лунку валенком. Натолкнувшись на препятствие, рак поднял обе клешни и цапнул ими надетую на валенок резиновую калошу.

– Во дает! – восхитился Максим. Он наклонился и отвесил агрессивному животному увесистый щелбан точно между глаз. Клешни разжались, и рак повалился набок.

– Негодяй, – сказал Сашка, облизывая кровоточащие пальцы. Он поддал рака ногой, и тот, кувыркаясь, отлетел метра на два.

– Осторожнее, мужики, – сказал я. – Вы его так убить можете.

– На морозе он в любом случае через несколько минут копыта отбросит, – сплюнул красную слюну Сашка.

– Вот гад, – воскликнул Максим. – Он мне калошу испортил!

– В таком месте и не заклеешь, придется новую покупать, – посочувствовал я, увидев два глубоких пореза.

Мы окружили неподвижно лежащего рака. Мне стало его жалко. Возможно потому, что я был единственный, кому рак пока не причинил никакого ущерба.

– Слушай Александр, – обратился я к другу, – подари мне этого бедолагу. Я его домой отвезу, в Москву.

– Куда ты его сейчас-то денешь?

– В кан посажу.

– А как же мои живцы? – возмутился Сашка.

– Что живцы? На жерлицы все равно поклевок нет. А если понадобится, то живца я быстро поймаю. Свеженького.

– И что же ты в Москве с ним сделаешь? На “птичку” продавать понесешь?

– Зачем! – возмутился я. – Посажу его в ванну. Пусть живет как в аквариуме. Кормить его буду. Курицей. И каждый день воду менять.

– Ну ладно, – сдался Сашка, – можешь забирать рака вместе с канной. Только смотри, чтобы он в твоей ванне дырку не сделал, как в Максовой калоше.

Довольный, я вытащил из кана плотвичек, добавил в нее воды и аккуратно опустил рака. Он был какой-то квелый. Или успел уже замерзнуть, или никак не мог очухаться после удара ногой.

Мы возобновили ловлю в заливе. Сашка наконец-то отложил мормышку и вместе с нами стал блеснить окуня. Клев немного поутих, но все равно был неплохой.

Приблизилось время обеда. Я предложил до окончания ловли больше не пить, но ребята мои слова проигнорировали. В результате мы выпили всю оставшуюся водку и, конечно же, прилично захмелели. Особенно Максим. Про рыбалку он и думать забыл, зато развел прямо на льду огромный костер и все пытался выпросить у меня рака, чтобы поджарить его и съесть. Я на его уговоры не реагировал, и тогда Максим решил рака напоить. Вытащил бедное животное на лед и стал пихать ему в морду наполненную водкой пробку. Рак нервно пятился, а Максим все пихал и пихал и, в конце концов, вылил водку на его голову...

К автобусу мы вернулись одними из последних. Как выяснилось, уловы у всех были хорошими, а Зверьев один поймал больше, чем мы втроем, и выглядел, в отличие от нас, бодрым и веселым.

– Вот так-то, Макс, ловить надо, – сказал я с упреком, – меньше надо на льду водку пить!

– Нет, Димон, – возразил он, – пить надо больше и чаще. А в том, что мы маловато рыбы поймали, рак виноват.

Вспомнив о подарке Сашки, я полез в ящик и увидел, что вода в кане, где сидел рак, сверху покрыта льдом. “Ну и ничего страшного, – подумал я. – Ничего с этим злодеем не сделается”. Автобус тронулся, я облокотился на Сашкино плечо, закрыл глаза и сразу заснул.

Очнулся я у подъезда своего дома, поддерживаемый Максимом, который растирал мне снегом лицо.

– Отстань от меня, псих ненормальный, – сказал я и, не попрощавшись с другом, пошел домой. Завалившись в квартиру и собрав последние силы, разделся-разулся, вытащил из ящика пакет с рыбой и пяток окуньков отдал моей кошке Феде, а остальное убрал в холодильник. Федя окуньков слопала за шесть секунд и давай мяукать – еще просит. Я полез в ящик за каном, она туда же свой нос сунула, да вдруг как шарахнется в сторону! Спина выгнута, шерсть дыбом, хвост дрожит, глаза круглые.

– Успокойся, Феденька, – говорю. – Я тебе дружка привез – рака.

Но Федя еще больше ощетинилась, убежала в комнату и залезла под гардероб. Вот дура, как мышей ловить, так это пожалуйста, а какого-то рака испугалась.

В ванной я поставил кан под струю горячей воды, чтобы лед побыстрее растаял. Потом, не в силах долго ждать, перевернул кан и стал стучать ею по краю ванны, пока все не вывалилось. Тут я увидел обломок рачьей клешни, вмерзший в льдинку и самого рака, одноклешневого и, несмотря ни на что, – живого.

Рак довольно шустро пополз к сточному отверстию, наверное, рассчитывая через него удрать, но оно, конечно же, было слишком мало.

– Не повезло тебе, бедолага, – сказал я, закупоривая отверстие и включая холодную воду. – И в неволю попал, и инвалидом сделался.

Дождавшись, когда вода поднялась сантиметров на двадцать, я закрыл кран и отправился спать. Думал, что усну, как только доберусь до кровати, но не тут-то было. И икота меня одолела, и мутить начало, и голова разболелась. Пришлось пить анальгин, димедрол, еще что-то, после этого я все равно ворочался Бог знает сколько времени...

Проснувшись, я чувствовал себя ненамного лучше. К тому чуть не проспал на работу. Обычно после звонка будильника я в полудремотном состоянии продолжаю нежиться в постели, пока меня окончательно не добуживает Федя. Она запрыгивает на кровать и ненавязчего начинает лизать мне шею. Щекотно. Здесь уж деваться некуда – приходится вставать и первым делом кормить мою подлизу. Но в то утро кошка, хоть и спала у меня в ногах, своими обязанностями пренебрегла, из-за чего я убежал из дома не побрившись и не позавтракав.

Как назло, начальник попросил задержаться и поработать еще пару часиков. В перерыве я пообедал в заводской столовой и успел сбегать в магазин – купить пачку пельменей и пару бутылок пива. Вернувшись домой, первым делом открыл одну бутылку и жадно ее осушил. Только после этого обратил внимание, что Федя, всегда радостно встречавшая меня у двери, на этот раз осталась лежать на кровати.

– Уж не заболела ли моя кошка? – подумал я, беря ее на руки и относя на кухню. Достав из холодильника окуней, наложил ей полную миску, но Федя любимое свое лакомство понюхала, нехотя сжевала одну рыбешку и сбежала обратно в комнату на кровать.

– Ну и Бог с ней. Пускай себе лежит – поправляется.

Зайдя в ванную комнату помыть руки, я сначала удивился, почему в ванне налита вода. Потом рака увидел – все вспомнил.

– Эй, – говорю, – а клешня-то твоя где, сожрал что ли? – но присмотревшись повнимательнее, обнаружил, что обломанную клешню рак своим телом накрыл и как бы охраняет. Я хотел, было взять его в руки, но только воды коснулся – представил себе прокусанную калошу, Сашкины пораненные пальцы и моментально трогать рака расхотелось.

Уставился я на него, а он на меня своими малюсенькими глазками. И тут на меня нашло что-то, накатило. Такое чувство возникло, будто должен я немедленно доставить рака в то самое место, откуда привез. То есть в тот самый мрачный залив на Вазузском водохранилище. И что должен я опустить его в ту же лунку, откуда рак был выловлен. Прямо наваждение какое-то.

Потом отшатнулся от ванны и как бы очнулся. С тех пор на рака старался не смотреть и в ванную комнату заходить как можно реже. Я совсем бы туда не совался, если бы в моей квартире санузел был раздельный, а так, волей-неволей, иногда приходилось рака навещать.

После ужина читал любимых Стругацких. Все вроде бы нормально было. Вечер как вечер. Но чувствовал я себя чуточку не так, коряво как-то.

Когда спать лег, и вовсе маята одолела. Стоило только глаза закрыть, как передо мной появлялся рак с одной клешней. И виделся он мне постоянно меняющим свой облик: то окраску изменял и делался либо рыже-красным, словно вареным, либо мертвецки сине-белым, то становился огромным, величиной с сенбернара, а клешня его, обломанная, будто сама по себе передвигалась и казалась такой угрожающе-кошмарной, что просто жуть...

Не знаю, сколько времени я так мучился, но все же отрубился. А посреди ночи проснулся от короткого, пронзительно-неприятного взвизга. Я аж подскочил на кровати. Очень страшно стало. Кое-как ночник нащупал, включил, смотрю – Федя моя в угол забилась и вся дрожит.

– Феденька, – говорю, – сволочь, ты что орешь? Ну-ка иди ко мне.

Кошка, поджимая переднюю лапу, медленно подошла к кровати, кое-как на нее запрыгнула и к моему боку прижалась – как приклеилась.

– Ты где лапку-то повредила? – спросил я, гладя ее. – И почему такая мокрая, в ванну к раку что ли лазила? Может, он тебя и цапнул своей клешнищей?

Но дверь в ванную комнату была закрыта – я ее всегда закрываю. Посмотрел на будильник – пятый час. Я чертыхнулся, выключил свет и с мыслью, что в квартире происходит что-то непонятное, уснул, обнявши дрожащую Федю.

Утром единственным моим желанием было как можно скорее уйти из дома. Когда, собравшись, я открыл входную дверь и уже ступил за порог, Федя, неподвижно пролежавшая на кровати, вдруг стремглав проскочила мимо меня на лестничную площадку и, прихрамывая, побежала вниз. Я бросился за ней, но кошка успела вслед за выходившей из дома женщины прошмыгнуть на улицу и там запрыгнуть в открытое окно подвала.

Вообще-то Федя – кошка домашняя. На улицу я ее не отпускаю. Она и сама улицы боится. То, что она добровольно покинула родное жилье, меня очень удивило и огорчило. Но времени искать ее у меня не было.

На поиски ее я отправился сразу после окончания смены. Долго бродил по подвалам дома, шугая наглых крыс и пачкаясь в грязи, потом забрался на чердак, но все было напрасно. Пропала моя кошка.

Расстроенный, я пошел к Максиму, но дома его не застал. Потом долго блуждал по московским улицам, не переставая думать о Феде. Почему же все-таки она так рака испугалась? Может, недоброе почувствовала и от этого недоброго сбежала?

– Выбросить надо рака, вот что! – внезапно решил я. – Отнести куда-нибудь подальше и выбросить на помойку.

И почему нельзя было додуматься до этого раньше? Прошло всего двое суток, как рак появился в моей квартире, но с тех пор я перестал чувствовать себя в ней хозяином. Ведь не упроси я Сашку подарить мне его, наверняка все было бы нормально. Сидел бы сейчас на мягком диване, ”глядя в телевизор”, как поет Гребень, попивал пивко и поглаживал любимую кошечку.

Домой я вернулся с твердым намерением сразу исполнить свой замысел: отнести рака на помойку. Не разуваясь и не снимая куртку, вошел в ванную и... И все! Увидев рака, я сделался другим человеком. Все во мне словно перевернулось. Из грозного властелина я превратился в жалкого раба, вместо того, чтобы, не церемонясь, выбросить рака на мороз, мне захотелось слезно молить его о прощении...

Внешне рак ни в чем не изменился. После моих ночных видений даже показалось, что он немного уменьшился. Но при всем том исходила от него какая-то неумолимая сила, заставляющая ощутить себя таким ничтожеством и подлецом, что выть от стыда хотелось.

Вялым и безвольным покинул я ванную. Кое-как разделся, помыл на кухне руки, без аппетита поужинал и с затуманенной головой лег спать.

Вряд ли когда-нибудь мне удастся забыть ту ночь. Спал я совсем мало. Может, часа два, может и того меньше. Все остальное время пытался разуверить себя в невозможности происходящего. Но это происходило вновь и вновь. Я слышал, как дверь в ванную с легким скрипом медленно открывается, и через несколько томительных секунд видел выползающего из коридора огромного рака с одной клешней. Черный и мокрый, он приближался к кровати и протягивал ко мне отвратительно шевелящиеся усики. С каждого усика стекала вода и тяжелыми каплями падала на одеяло, в которое я что есть силы впивался зубами, чтобы не закричать от ужаса. Рак поднимал клешню, она оказывалась перед моими глазами, и я не мог оттолкнуть ее из-за страха, что пальцы будут тут же перерублены этим кошмарным живым орудием. Когда клешня уже готова была сомкнуться и раздавить лицо, я орал что есть мочи, и сразу все пропадало.

Я лежал, тараща глаза в темноту, обессиленный и мокрый от пота. Но как только переставал слышать удары своего бешено колотящегося сердца и более-менее успокаивался, дверь в ванную открывалась снова.

Рак размером с крупную собаку появлялся из коридора, и его маленькие глазки словно пронзали меня насквозь. Я вдруг оказывался на льду Вазузского водохранилища темной морозной ночью. Путь мой лежал в залив, где недавно ловил с друзьями рыбу. Единственной моей ношей был рак, которого я держал перед собой на вытянутых руках.

Но не я нес рака. Нет! Это он, вцепившись единственной клешней в мои окоченевшие пальцы, тянул меня в залив. Мы оказывались в том мрачном месте, и я пытался сбросить его в лунку, но рак не отцеплялся. Он погружался в ледяную воду, утягивая мою руку за собой, и я не в силах был сопротивляться. Отчаянный крик оглушал мертвую тишину залива и всего водохранилища, и мою, погруженную во мрак, квартиру...

Звонок будильника, наверное, спас меня от сумасшествия. Включив свет, я увидел, что часть одеяла и подушка пропитаны непонятно откуда взявшейся влагой. Может, я плакал во сне? Но какими же страшными должны быть сны, чтобы излить столько слез!

Решение пришло как бы само собой. Я торопливо оделся, достал из рыболовного ящика кан и налил в него воду. Зайдя в ванную, быстро схватил неподвижного рака, намочив при этом рукав куртки, и бросил его в кан.

Не прошло и десяти минут, как я стоял перед дверью Сашкиной квартиры.

– Забирай своего рака, – сказал я, вручая другу кан.

– Зачем он мне? – зевнул не успевший еще окончательно проснуться Сашка.

– Не знаю. Свари, если хочешь. Он живой еще, только клешня обломилась. Она тоже тут лежит.

Сашка заглянул в кану, потом молча уставился на меня, наверное, силясь сообразить, что же в действительности я от него хочу и не разыгрываю ли.

– Ну ладно, Санек, мне на работу пора, – сказал я и ушел.

Я ушел, передав своему другу кошмар! Зачем я сделал это? Почему не выбросил проклятого рака в какой-нибудь сугроб? Может, что-то независящее от меня заставило поступить именно так?

Вечером, возвратясь с работы, я обнаружил на половичке перед дверью мою любимую кошку. Нашей обоюдной радости не было предела. Вдоволь наевшись рыбы, соскучившаяся Федя, вместо обычного послеобеденного возлежания на кровати, продолжала бегать за мной по пятам по всей квартире. Только в ванную комнату она не пошла. Остановилась на пороге и недоверчиво так принюхивается.

– Не бойся, дурочка, – сказал я, – нет здесь никакого рака. Теперь ты в квартире снова полновластная хозяйка.

Я и сам бояться перестал. Настроение отличное, никаких тягостных мыслей. И спал нормально, без снов.

На следующий день под вечер позвонил Сашка.

– Слушай, Димон, ты за раком ничего странного не замечал? – осторожно поинтересовался он.

– Нет, ничего, – как ни в чем не бывало соврал я. – Рак как рак. А что случилось?

– Да так, ничего особенного, – разочарованно сказал Сашка и повесил трубку.

“Ну что я мог ему рассказать? – подумал я, уставившись на телефон. – Не пересказывать же свои ночные галлюцинации. И вообще – он сам рака поймал, пусть сам с ним и разбирается”.

Но отговорки эти не могли вытеснить из моей души неприятнейшего чувства предательства. Я должен был все рассказать Сашке, пусть и, рискуя показаться непонятым и даже смешным...

Обычно по пятницам Максим и Сашка приходят вечером ко мне, чтобы попить пивка и обсудить планы на субботу и воскресенье. На этот раз Максим пришел с пивом, но без Сашки.

– Представляешь, Дмитрий, – сказал он, раздеваясь, – меня Александр даже на порог не пустил!

– А в чем, собственно, дело? – как бы удивившись, спросил я, предчувствуя, однако, что Максим произнесет сейчас слова, которые мне меньше всего хотелось бы услышать.

– Не знаю в чем дело, – продолжал возмущаться он. – “Ты, – говорит, – Макс, ко мне не заходи. Занят я, – говорит”. Чем он там может быть занят?

Я только пожал плечами. Максим достал из сумки одну бутылку “Клинского”, открыл ее и приложился к горлышку.

– Какой-то Сашка странный был. Словно пришибленный. И весь мокрый почему-то.

– Мокрый?

– Ага, – Максим сделал еще пару глотков. – Я говорю: “Ты что, белье стираешь? – А он – “Да, стираю”. – И дверь перед самым моим носом захлопнул.

– Нет, Макс, белье он никогда в жизни не стирал. За него это всегда мамаша делает.

– Ну, и черт с ним, – махнул рукой Максим. – Ему же хуже. У тебя там, Димон, с прошлого раза, вроде бы, вобла осталась?

Я принес двух копченых лещей и мы, болтая о том – о сем, стали пить бутылку за бутылкой. На рыбалку в выходные решили не ездить – слишком холодно было, градусов тридцать мороза. Сидели мы долго. Но вопрос, мучивший меня весь вечер, я задал, только когда Максим собрался уходить.

– Может быть, Сашка из-за рака не согласился с нами пиво пить?

– Какого рака? – не понял Максим.

– Которого он на Вазузе поймал.

– А-а-а, – вспомнил Максим, – того самого, что мне галошу испортил? Так он же тебе его подарил.

– Правильно, подарил. Рак у меня в ванне жил. А позавчера я его обратно Сашке отнес.

– Ну и в чем дело?

– Понимаешь, – замялся я, – когда рак у меня жил, мне всякая чертовщина мерещилась. И Федя на улицу убежала...

– Так вот же Федя твоя, на кровати спит, – кивнул Максим в сторону мирно дремлющей кошки.

– Она вернулась только после того, как я рака Сашке всучил. А когда рак дома жил, Федя сама не своя была – зло чуяла. Я тоже сам не свой ходил. Знаешь, какие меня кошмары преследовали? Чуть не свихнулся!

– Эх, Димон, – ухмыльнулся Максим, – говорил же я тебе, что пить надо больше и чаще!

Я открыл, было, рот, чтобы ему возразить, но понял, что нормальный человек вряд ли мог бы серьезно воспринять чепуху, которую я только что молол...

Суббота пролетела незаметно. Встал я поздно. Немного побаливала голова, но после выпитой большой кружки крепкого чая – прошла. Весь день я безвылазно просидел дома. Даже по телефону ни с кем не разговаривал.

Сегодня воскресенье. После звонка Максима, я сходил на лестничную площадку за газетой и прочитал заметку, о которой он говорил. Прочитал несколько раз, отказываясь верить тому, что в ней написано. И вот уже в который раз я набираю номер телефона моего друга Сашки. Набираю, чтобы снова услышать длинные гудки. Набираю в тщетной надежде, что гудки прервутся, и мой друг Сашка наконец-то снимет трубку...

“Найден у проруби”

О трагедиях на рыбалке в зимнее время читатели узнают довольно часто. Причиной их обычно бывает неосторожное поведение на льду. Рыбаков уносит в море на отколовшихся льдинах; одиночки тонут в полыньях; переезжая реки и водохранилища, проваливаются под лед автомобили, владельцы которых не всегда бываю достаточно расторопны, чтобы вовремя покинуть обреченное детище.

Случай, произошедший сегодня на Вазузском водохранилище, необычен и загадочен. Рыбаки, передвигавшиеся в поисках уловистых мест, обратили внимание на человека, продолжительное время лежавшего на льду. Подойдя ближе, они увидели, что человек лежит, уткнувшись лицом в снег с опущенной в лунку правой рукой. Самым ужасным для потрясенных свидетелей этого происшествия стал момент, когда они приподняли уже окоченевшее тело. Рука, окунутая в лунку, оказалась полностью лишенной кисти. Один из рыбаков успел заметить, как с искромсанного кровавого обрубка руки отвалился и плюхнулся обратно в лунку рак с одной клешней...

Опубликовано:

"Рыболовный альманах" - 1998, "журнал "Ершович" №№ 10-11 - 2005

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

25 маЯ, привет!

Книжный вариант "Факультета" исчез с прилавков через месяц после выхода (2,5 года назад). Мы с Лехой надеялись на доптираж, ан нет.

"Как я играю" еще можно отыскать в магазинах, но не во всех.

Особо заинтересованным кидаю адрес издательства, по которому можно задать вопрос, где купить книгу: WWW/armada.ru Там у них еще какие-то адреса есть, но это надо просто поискать.

Я, кстати, пару недель назад заключил договор с одним издательством на выпуск моего детектива "Смерть на рыбалке", сейчас с нетерпением ожидаю сигнального экземпляра...

ОТЦЫ, для тех, кому понравилось "Щучье племя" вывешиваю продолжение.

Рабочее название у повести было "Раевская тишина". Я с ней диплом в Литинституте защитил.

С уважением,

Евгений Константинов

Криминальный клев

(фантастическая повесть)

– Садитесь, Виктор Алексеевич, – Крымов указал вошедшему на стул, после чего кивнул сержанту. Тот поднес ладонь к козырьку фуражки и вышел за дверь. В кабинете следователя районного УВД их осталось двое: Крымов и подозреваемый в совершении двух убийств гражданин Пряхин.

За последние четыре дня они встречались уже в третий раз, и в каждую из этих встреч следователь видел перед собой совершенно другого человека. Во время предварительного допроса Пряхин, не переставая, твердил, что никого не убивал, ничего не знает, и что они не имеют права его обвинять и здесь держать. На месте ему не сиделось, он стучал себя в грудь, вскакивал со стула и даже выбежал из кабинета, но его догнали в коридоре, скрутили и отправили в камеру предварительного заключения.

На следующем допросе из Пряхина нельзя было вытянуть и двух слов. Он сидел на стуле, сжав пальцами виски, уставившись в пол, и словно ничего не слышал.

Сейчас подследственный выглядел не возбужденным и не апатичным, а каким-то растерянным и даже напуганным. Крымов позволил себе выдержать паузу, и это, казалось, еще сильнее обеспокоило Пряхина. Он вертел головой, заглядывал под стул, на котором сидел, и широко открытыми глазам, разглядывал свои ладони. Несколько раз, встречаясь со следователем взглядом, он открывал было рот, но сказать что-либо не решался.

– Ну что ж, – наконец нарушил молчание Крымов, – надеюсь, сегодня мы с вами нормально, по-человечески, поговорим.

Ему было очень важно, чтобы разговор состоялся. Первое, порученное на новом месте службы, дело могло стать по-настоящему громким. Если, конечно, догадки, возникшие у него в последние двое суток, хотя бы частично окажутся верными. Поэтому ему было просто необходимо добиться от Пряхина полного откровения.

С подследственным они были ровесниками – обоим по тридцать. Пряхин был не женат, жил в Москве, где работал в телеателье, не прочь был выпить, любил веселую компанию и... рыбалку. Именно с этим словом – “рыбалка” были связаны возникшие у следователя вопросы. С рыбалки Крымов и собирался начать разговор.

– Кстати, Виктор Алексеевич... может быть, вы сами поведаете мне что-нибудь новенькое? Расскажите, например, какой в Раевском пруду в тот день был клев, кто из вас с Вячеславом Филипповым больше рыбы поймал. А, может быть, кроме вас там еще кто-нибудь ловил, а?

– Нет, мы одни там были. То есть, ловили вдвоем со Славой, – уточнил Пряхин, – а дядя его просто так приходил и уходил...

– Так, – следователь взял карандаш и тихонько постучал им по чистому бланку протокола допроса, лежащему на столе. Писать он не собирался, да это было и не к чему – в верхнем ящике стола лежал включенный магнитофон. Бумага была так – отвлекающая деталь. – Ну, а если обо всем поподробней?

– Поподробней... – Виктор вздохнул и вновь внимательно поглядел на свои ладони. О чем он мог рассказать? Вернее, о чем именно он мог рассказать!?

О том, как в прошлую субботу ловил вместе со Славой рыбу и пил водку, а после увидел своего друга и его дядю лежащими в лужах крови. Или о другом... О том, как он высоко-высоко, поднимает пешню и ее острием два раза бьет Славе точно по затылку, а после точно так же расправляется и с седовласым Гриней!

Он знал, что не делал этого и в то же время зрением своей памяти восстанавливал сцены убийства, чувствовал тяжесть пешни, видел брызнувшую на свои руки Славину кровь, слышал хрип дяди Грини и его последнее: “Эть, щучье племя...”

С той субботы прошло уже восемь дней, и с каждым сном, даже с каждым закрытием глаз Виктор видел это все отчетливей, и все больше эти сновидения превращались для него в настоящие воспоминания.

Он сто раз повторял, что не убивал, и он в самом деле не убивал, ему это всего-навсего приснилось. Он готов был рассказать о своих снах и даже очень хотел рассказать, но молчал, хорошо понимая, что для следователя это послужит поводом для обвинения...

* * *

Хлопот с арестом Пряхина не было. Ровно неделю назад, в понедельник в районное отделение милиции позвонил житель деревни Богачево Иван Дурандин и сообщил, что в соседнем Раево убили двух человек: Гриню Филиппова и его племяша Славика. На место преступление выехала оперативно-следственная группа. Следователь Крымов был назначен старшим, а помогал ему оперуполномоченный старший лейтенант Павелко, который по долгу службы бывал в Раево уже не раз.

Судмедэксперт установил, что смерть наступила двумя днями раньше и что орудием убийства послужил острый металлический предмет. Никто из немногочисленных жителей деревни, да и сам Иван Дурандин, заглянувший во время обеда к Филиппову узнать, когда же тот починит на ферме проводку, и обнаруживший трупы, по существу дела ничего вразумительного сказать не смогли. Крымову показалось, что местные отнеслись к этому страшному событию как-то равнодушно. Но Павелко пояснил, что для них узнавать об убийстве в родной деревне – дело привычное.

С занесенного снегом пруда старший лейтенант принес оставленные кем-то рыболовный ящик и пешню. Почти полутораметровая разборная пешня состояла из двух частей – деревянной и стальной, заканчивающейся закругленной острой лопаточкой, на которой были заметны пятна бурого цвета, вовсе не похожие на ржавчину. Она вполне могла оказаться тем самым орудием убийства.

Ящик и пешня, скорее всего, принадлежали убитому Вячеславу Филиппову. Что он приехал в Раево порыбачить, было видно и по одежде, и по найденной в кармане ватника пенопластовой коробочке с замерзшим мотылем. А по следам, оставленным в доме и на пруду, было ясно, что на рыбалку он приехал не один...

Разузнать, кто мог быть его напарником, Крымов поручил Павелко, и тот справился с заданием без особых проблем. Первым делом он выяснил домашний адрес и номер телефона Вячеслава Филиппова. На телефонный звонок ответила его жена, то есть, теперь уже вдова. Обеспокоенная отсутствием мужа, она успела обзвонить всех его друзей-рыболовов. Двое из них утверждали, что Слава собирался на рыбалку с Виктором Пряхиным, но как раз до него-то дозвониться она не смогла – к телефону никто не подходил. Уже через час старший лейтенант Павелко стоял на пороге квартиры Пряхина.

– Я никого не убивал! – было первое, что сказал Пряхин, открыв дверь и увидев человека в милицейской форме. Дальнейший разговор, а вернее допрос, состоялся уже в отделении милиции. И хотя Пряхин кричал, что ничего не знает, имелось немало доказательств, указывающих на его причастность к преступлению.

Дело казалось простым. Был подозреваемый, было орудие убийства с его отпечатками пальцев, и был факт его бегства с места преступления. Оставалось выяснить мотивы убийства и добиться от подозреваемого признания.

– За признанием дело не станет, – убежденно сказал Павелко, когда Крымов зашел к нему в кабинет после второго допроса и рассказал о поведении подозреваемого. – Ты, главное, как говориться, пельменьки не перебирай. И Пряхина этого подраскрути как следует. Но в то же время особо не торопись – может на нем еще смертушки висят. Там в округе в году по два-три убийства происходит, и кровищи каждый раз – по щиколотку. Я в Раево, знаешь, сколько уже мотался! Эта деревня мне в последнее время даже сниться стала, представляешь?

– Интересно, – Крымов потер глаза. Ему не понравилось, что старший лейтенант разговаривал с ним на ты. Знакомы они были всего ничего, и, по его мнению, служебную субординацию следовало бы соблюдать. Но он сам виноват – надо было официально вызвать Павелко к себе для беседы, а получилось, что он как бы по-дружески обратился к нему за советом и даже за помощью.

– Ну и что там, в этой деревне, такого, что она вам сниться начала? – спросил он хмуро.

– Да, ничего особенного, Игорь Викторович, – сразу сменил тон Павелко. – Я же не следователь, а всего лишь опер. Но, понимаете, у меня такое ощущение сложилось, что во всех раевских делах какая-то недосказанность присутствует.

– Ну, а если поподробней...

– Многовато что-то жмуриков для одной деревни, – чуть подумав, сказал он, и Крымову показалось, что эта мысль только что пришла старшему лейтенанту в голову.

– А вот посадили мы только одного... некоего Либохина, – стал вспоминать Павелко. – Он тоже сначала в несознанку играл. Зато потом с такими подробностями, с такими деталями расписал, как собственной женушке заряд дроби в спину всадил, что любой романист позавидовал бы. А еще один раевский садюга, самогонщик, отпирался-отпирался, а после того, как во всем сознался и обо всем так же преподробно рассказал, в тот же день в камере от инфаркта помер.

– Интересно... – снова сказал Крымов.

– Да уж, куда интересней...

– Ну, с остальными, как вы говорите – смертушками, какие нюансы?

– Нюансы! – усмехнулся Павелко. – Нюансы такие, что за последнее время чуть ли не каждый второй житель деревни Раево богу душеньку отдал. И все эти, так сказать, летальные исходы были с какими-то... подвывертами, что ли. Как-то не совсем обычно люди умирали. А два нераскрытых убийства так на нашем отделении и зависли. Так что Пряхина этого раскручивать и раскручивать...

* * *

Сразу после разговора с Павелко Крымов отправился в архив, чтобы ознакомиться со всеми делами, связанными с происшествиями в деревне Раево. В предполагаемую необычность этих дел ему не верилось. Скорее всего, старлей наводил тень на плетень. Но причастность Пряхина к предыдущим убийствам была вполне возможна, и выяснить все детали следователь был просто обязан.

Всего папок с “раевскими” делами было семь. Читать пришлось много: протоколы допросов обвиняемых, свидетельские показания, заключения судмедэкспертов... Чего-то уж такого особенного в них Крымов и в самом деле не видел. Хотя “нюансики” имелись. К примеру, следственной группой так и не был найден рыболовный багорик, послуживший гражданину Воробьеву (тому самому, который впоследствии скончался от инфаркта в камере предварительного заключения) орудием убийства. Были и другие неясности, но следователя заинтриговали не они.

Перелистывая бумаги, Крымов вдруг поймал себя на мысли, что уже несколько раз внутренне “поморщился”. Он вернулся к первому по времени убийству, потом вновь бегло просмотрел все дела и, наконец, понял, что морщиться его заставляет слово “рыбалка”.

Крымов терпеть не мог рыбную ловлю. Всех, кто увлекался этим, по его собственным словам, “бездумным убиванием времени”, он называл лентяями, вралями и, к тому же, губителями природы. Правда, вслух эту свою точку зрения он никогда не высказывал. Многие его знакомые и сослуживцы считали себя заядлыми рыбаками, и спорить с ними Крымову не хотелось.

В изучаемых им материалах бросалась в глаза косвенная причастность почти ко всем раевским трагедиям заядлого рыбака Григория Филиппова. Погибали его знакомые, друзья, жена. И вот теперь погиб он сам, а вместе с ним и его родной племянник, приехавший с другом порыбачить на Раевский пруд...

* * *

– Итак, – вздохнул Крымов, – если вы не знаете, с чего начать, то начну я. – Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда несколько пухлых картонных папок.

– Это все материалы о гибели людей в деревне Раево и ее окрестностях, – погладил он папки и, будто не заметив, как сжались плечи подозреваемого, продолжил. – Материалы об убийствах раскрытых и нераскрытых...

– Я никого не убивал, – еле слышно произнес Пряхин.

– Возможно, – подхватил следователь. – Но, повтори вы эту фразу еще хоть тысячу раз, все равно улики останутся уликами. А чтобы их опровергнуть, вы, Виктор Алексеевич, должны с самого начала и до конца рассказать, как все было. Там, на пруду...

– Да рыбу мы ловили на пруду, рыбу! От тишины тамошней офигевали, хорошему клеву радовались, водку пили, а потом Славе плохо стало, а потом... – Виктор замолчал.

– Нам с вами очень важно выяснить, что было потом, – Крымов старался говорить как можно доверительней. – Все эти смерти можно выстроить, в некую цепочку. И она получается длинная, но разорванная. Вы несколько звеньев в цепочку добавили, еще ее удлинили, но пока так и не связали, понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Хорошо. Возможно, вы ничего не понимаете. Но кое-что знаете, ведь, правда? В дом Филипповых вы заходили, трупы видели, возможно, видели и убийцу. Ведь если убили не вы, значит кто-то другой. Или другие? Или, к примеру, вашего друга ударил пешней по затылку его дядя, а вы ему отомстили...

– Нет! – закричал Виктор, вскочив со стула. – Никого я не видел и никого не убивал, – потом посмотрел на свои ладони и тихо добавил, – кроме двух щук.

* * *

Оперуполномоченный Василий Павелко как всегда остановил свою красную “Ниву” прямо напротив подъезда. Надеясь, что по дороге не встретит никого из знакомых, он выскочил из машины, хлопнул дверцей и, прикрывая щеку рукой, быстро вошел в дом. Он был прописан здесь, в общежитии квартирного типа, и занимал небольшую комнатку со всеми удобствами. Жилье ему было предоставлено, как перспективному работнику милиции.

Войдя в ванную он сразу посмотрел в зеркало. Левая скула припухла, и, похоже, было, что завтра опухоль станет еще заметней, да и синяк наверняка появится. Ребра тоже болели – майор Панцелютин бить умел профессионально. О том, что произошло, его начальник, конечно, никому не скажет, хотя по службе обязательно начнет прижимать. Но мужики-то в отделении, да и здесь в общаге, все равно увидят, начнут расспрашивать, шутить, подтрунивать. Павелко потрогал языком зубы, один из которых, вроде бы, шатался, и почувствовал слабый привкус крови. Потом набрал в рот воды и сплюнул розовую слюну.

– Добро, майорушка, я тебе этого не забуду, – сказал он вслух и начал умываться...

Павелко придирчиво относился к своей внешности, всегда был аккуратен, следил за прической, ежедневно подбривал тонкие черные усики. В компаниях он считался первым красавцем и очень ревновал, если кто-то вдруг пытался составить ему конкуренцию.

Родом он был из под Брянска. После неудачной попытки поступить в юридический, отслужил срочную в подмосковном городке, где, уволившись в запас, устроился в районное УВД постовым милиционером. Заочно закончив среднюю школу милиции и получив офицерское звание, он вот уже третий год служил оперуполномоченным уголовного розыска. Делать карьеру Павелко особо не стремился, но в то же время с болезненной завистью относился к сослуживцам, на погонах у которых звездочек было больше, чем у него. И все же гораздо интереснее карьеры для него были женщины. Вот и сегодняшний инцидент произошел из-за женщины.

Лариса Федорова, раньше работавшая в бригаде “скорой помощи”, пришла к ним в УВД медсестрой прошлым летом. Лариса была невысокого роста с немного широким смугловатым лицом и шикарными каштановыми волосами. Василий сразу “положил на нее глаз”. Ларисе тоже понравился симпатичный и обходительный старлей. Она недолго, что называется, держала оборону, и согласилась с ним иногда встречаться, но при условии, чтобы об этом никто не знал, особенно в отделении.

Василия это очень даже устраивало – на службе он и так пользовался репутацией бабника, и лишние сплетни ему были ни к чему. В отделении, они с Ларисой лишь сухо здоровались, а разговаривали, в основном, по телефону, соблюдая настоящую конспирацию. По телефону же договаривались о свиданиях, которые проходили обычно по субботам у Ларисы дома, в то время как ее родители отдыхали на даче.

Каждое свидание Василий старался провести как-то по-новому. Он разыгрывал настоящие спектакли. К примеру, Лариса как бы играла роль инспектора по делам несовершеннолетних. Она вызывала на собеседование хулигана-десятиклассника, то есть его – Василия, а он то оказывался пай-мальчиком и исполнял любое, даже самое гнусное, желание своей начальницы, а то вдруг становился не в меру строптивым и даже агрессивным, и тогда уже “инспектору” ничего не оставалось делать, как подчиниться разъяренному извращенцу-хулигану...

Им обоим очень нравилась такие игры, продолжавшиеся до тех пор, пока Лариса не заметила проявление к себе особых знаков внимания со стороны заместителя начальника отделения милиции майора Панцелютина.

Именно ему Лариса была обязана своим переводом в управление. Он заметил симпатичную медсестру и при случае предложил поменять место работы. Здесь и зарплата была повыше, и режим вполне устраивал, да и сама работа была не пыльная.

Панцелютин был женат и всегда считался примерным семьянином, но, видимо, Лариса что-то в нем разбудила. Начал он с аккуратных и как бы ничего не значащих комплиментов, затем пару раз подарил шоколадные конфеты в маленьких, но симпатичных коробках. А на профессиональный праздник – день милиции вызвал Федорову в кабинет, вручил флакон дорогих духов и, разлив по рюмкам коньяк, предложил выпить с ним на брудершафт.

Лариса чувствовала себя обязанной своему начальнику и отказать ему, наверное, не столько не могла, сколько не хотела, поэтому приняла подарок, выпила и поцеловалась с майором. Поцелуй получился долгим и возбуждающим. Медсестра с интересом прикидывала, что же будет дальше, и как себя повести, но майор сам все решил за нее. Он неожиданно схватил Ларису за талию, поднял, посадил на край стола и, не дав опомнится, раздвинул ее ноги, а сам опустился на колени...

Сразу после праздника Лариса позвонила в кабинет старшего лейтенанта Павелко.

– Я прошу, тебя не обижаться, но наша следующая встреча должна стать последней, – сказала она как можно мягче.

– Надеюсь, ты объяснишь мне, в чем дело? – поинтересовался Василий.

– Конечно. И, надеюсь, ты меня поймешь... – она хорошо знала, что скрыть от опреуполномоченного, что произошло, все равно не удастся.

Они встретились в ближайшую субботу, как всегда у Ларисы дома. Вечер и ночь прошли без выяснения отношений, и только утром, когда они еще оставались в постели, Лариса рассказала, что их общий начальник стал, образно говоря, ее тайным покровителем. О подробностях она умолчала.

Чего-чего, но этого Василий никак не ожидал. Он, к примеру, готов был совершенно спокойно отнестись к известию, что у Ларисы есть жених или, что она собирается выйти замуж. Такой расклад его, кстати, очень бы даже устроил. Но то, что его любовницу отбил майор Панцелютин – этот, по всеобщему мнению, святоша, нагло воспользовавшийся своим служебным положением, оказалось для Павелко ударом ниже пояса.

– И где же вы свой лямур осуществили? – спросил Василий.

– Да прямо там, у него в кабинете, – призналась Лариса и тут же об этом пожалела.

– Ну, понятно, где же еще, – он постарался скрыть раздражение.

– Ты все-таки обиделся.

– На обиженных, знаешь, что делают?

– Но я же вижу, что тебя это задело, – она стала гладить его по плечу. – Ты, наверное, забыл, о чем мы с самого начала договаривались?

– Это ты забыла, что в ментовке работаешь, – Василий был серьезен. – Думаешь, о наших с тобой свиданиях никто не знает? И думаешь, твои с майором шашни тоже тайной останутся?

– Если ты не станешь трепаться...

– При чем здесь я? Неужели ты не видишь, что наша ментовская это та же деревня или кухня в коммуналке – все всем известно. Всем – все!

– Но только не о том, что происходит в кабинете Панцелютина.

Василий хотел, было возразить, но, посмотрев на Ларису, вдруг улыбнулся.

– А и правда, – подмигнул он ей, – если мы с тобой будем иногда запираться у него в кабинете, об этом, ведь, никто не узнает.

– Нет, я так не могу, – нахмурилась Лариса. – Если я буду с тобой и с ним...

– А сейчас ты разве не со мной и с ним?

– Эта наш встреча последняя, я же тебе говорила.

– Нет, – Василий взял ее за руки и посмотрел в глаза, – я не могу тебя так просто отпустить.

– Но...

– Тем более к этому майоришке.

Он попытался ее поцеловать, но Лариса увернулась. Тогда Василий ловко крутанул ей руку и через мгновение уже нависал над ней и весом своего тела вдавливал в мягкую постель.

– Пусти, – прошипела Лариса и сжала губы в тонкую линию. Такой поцелуй Василия не устраивал.

– Хорошо, – сказал он. – Я тебя отпущу. То есть, совсем от себя отпущу. И мы постараемся обо всем забыть. Но только после еще одной, самой последней встречи. Да?

– Да, – чуть помедлив, вздохнула Лариса. Под его тяжестью ей было тяжело дышать.

– И встретимся мы в том самом кабинете...

Если бы старший лейтенант Павелко знал, чем закончится эта “встреча”, то, конечно бы, сделал все, чтобы она не состоялась. Но кабы знать, где упадешь...

Подобрать ключ к кабинету заместителя начальника отделения особого труда не составило. Сложнее было с Ларисой, которая старалась, как можно дольше оттянуть нежеланное для нее свидание. И вот сегодня, в пятницу, Панцелютин, как всегда, переодевшись в гражданское, ушел из отделения пораньше, а медсестра Федорова, наоборот, задержалась, и Василий чуть ли не силком затащил ее в кабинет майора.

Происходившее Ларисе явно не нравилось, да и Василий чувствовал себя немного скованно, но он решил обязательно выполнить свою задумку.

– Все произошло вот на этом столе, или майор оказался более оригинален? – спросил он, обняв Ларису за талию.

– Я попросила бы вас не хамить, товарищ старший лейтенант, – она чуть натянуто улыбнулась. – И, если честно, я предлагаю побыстрей расставить все точки. Зачем друг перед другом комедию ломать – все и так ясно.

– Никакой комедии, Ларисушка, никаких перебираний пельменек. Просто я в последний раз прошу тебя поиграть в мою игру.

– Опять какие-нибудь фантазии?

– Мои фантазии тебе всегда нравились, ведь, правда?

– Сейчас это не важно, – Лариса слегка поморщилась. – Товарищ старший лейтенант, давайте побыстрей кончать это дело, а то, не дай бог, какое-нибудь ЧП случится.

– Кто бы был против, товарищ медсестра, – усмехнулся Василий. – От вас, для начала, требуется всего-навсего снять с себя всю одежду.

– О, господи, опять твои прибамбасы, – вздохнула Лариса и начала раздеваться. Придумываемые Василием спектакли с двумя действующими лицами ей все же нравились. Они заставляли импровизировать, интриговали, возбуждали. Но сейчас, в служебном кабинете, это казалось не совсем уместным. И все же она один за другим стала снимать с себя все предметы туалета, пока не осталась совершенно голой. В кабинете было не очень то и жарко. Лариса, стоя перед Василием, поеживалась и растирала плечи.

– Вы мерзнете, товарищ медицинский работник, – как бы изумился Василий. – В таком случае я попрошу вас одеть вот это, – он достал из шкафа китель и фуражку майора Панцелютина.

– Во что ты собираешься играть на этот раз? – спросила она недовольно. Однако взяла и то, и другое, кокетливо водружая фуражку на голову и набрасывая китель на плечи.

– Прошу отставить разговоры, товарищ майор, – рявкнул Василий. – Немедленно повернитесь кругом, наклонитесь и расставьте ноги как можно шире...

Дверь в кабинет открылась в самый неподходящий момент, кто-то зажег свет. Василий и Лариса отпрянули друг от друга, обернулись и... В дверях стоял не кто иной, как сам майор Панцелютин!

Лариса ойкнула, в мгновение ока сбросила на пол фуражку и китель, схватила со стула одежду и выскочила вон. В следующее мгновение кулак майора угодил Василию Павелко в челюсть...

Теперь его отношения с начальником, можно было считать не то что испорченными, а по-настоящему враждебными. И Василий не знал, как дальше быть, как себя вести, какие предпринять шаги. Стук в дверь прервал его мысли.

– Василий Андреевич, вас к телефону, – услышал он настороженный голос соседки. – Какой-то следователь Крымов спрашивает...

* * *

Крымов почему-то был уверен, что Павелко обязательно опоздает, но тот приехал к месту встречи даже на пять минут раньше.

– Я вас приветствую, товарищ следователь, – сказал тот, открыв дверцу “Нивы”. – Сумку можно назад бросить.

– Здравствуйте, – Крымов сел на переднее сиденье, оставив сумку на коленях. – Дорогу в Раево, вы, наверное, уже с закрытыми глазами найдете?

– Конечно, – хмыкнут тот недовольно, но, взглянув на Крымова, тут же добавил, – но ничего, наша служба – сами знаете...

О том, чтобы вместе поехать в Раево на рыбалку они договорились накануне вечером по телефону. Крымов извинился за то, что просит Павелко пожертвовать для него субботним днем, но сказал, что ему просто необходимо испытать на своей шкуре, как же все-таки зимой, в мороз, люди умудряются ловить рыбу. Другими словами, провести своеобразный следственный эксперимент.

Дело Пряхина не давало Крымову покоя. Последний допрос подозреваемого не принес ничего нового, но ощущение, висящей тайны усилилось. Следователь пообещал себе эту тайну раскрыть, а для этого необходимо было поставить себя на место Пряхина, а может быть и обоих убитых...

– Что, зубы болят? – поинтересовался он, заметив, как Павелко пару раз дотронулся до скулы.

– Да, – хмыкнул тот, – флюсишко небольшой образовался.

– На холоде хуже не будет?

– Ничего, обойдется. Да и не так уж на улице холодно, – он посмотрел на короткие с искусственным мехом сапоги Крымова. – Во всяком случае, сегодня в этой обувке ты ноги не отморозишь.

– Надеюсь. Тем более, я еще шерстяные носки поддел.

– Я на крайний случай тебе еще валенки прихватил.

– А сам в чем ловить будешь? – тоже был вынужден перейти на “ты” Крымов, чтобы не выглядеть занудой.

– У меня унты есть, – сказал Павелко. – В них в любой мороз даже с простыми хлопчатобумажными носками не холодно.

– Да, унты это вещь, – согласился Крымов. – Ты, кстати, ничего из причиндалов рыбацких не забыл?

– Что на рыбалку кроме удочек забыть можно?

– Ну, мало ли... – не понял шутки Крымов, – Я же говорил, что в рыбалке ни бум-бум.

– Все нормально, Игорь Викторович. Ледобур взял, удочки на двоих, жерлицы, кан, багорик, черпачок... Вот мотыля, правда, нет. Но вместо него у меня чернобыльник припасен - это такие маленькие белые личинки, на которые иногда клюет даже лучше, – пояснил он. – Перекусить тоже взял - бутерброды, термос. Только бутылку дома оставил, – он посмотрел на соседа, ожидая реакции.

– А если бы не за рулем был?

– Прихватил бы обязательно! Без бутылки на рыбалке или на охоте неинтересно.

– Ты еще и охотник?

– Обязательно. Да в нашем отделении многие ружьишко уважают.

– И вы все в охотничьем обществе состоите?

– Ну конечно, в родном “Динамо”. Мы, между прочим, скоро на лося поедем – можешь присоединиться.

– Нет, я не охотник, да, кстати, и не грибник, – махнул рукой Крымов.

– Напрасно, – снисходительно хмыкнул Павелко, после чего они какое-то время молчали.

На улице еще не рассвело. Машин на мокрой из-за оттепели дороге было не так много, и Павелко ехал ровно, не сбрасывая и не прибавляя скорость. Крымов достал из сумки бутылку “Пепси” и, поискав, чем ее можно открыть, достал из бардачка похожую на штык четырехгранную, сужающуюся железку.

– Эту штуковину я у одного придурошного конфисковал, – пояснил Павелко. – Он этим штыком колеса “чайникам”, которые свои тачки в неположенных местах оставляли, прокалывал. Причем обязательно все четыре колеса. Бедняги на такой геморрой попадали – не дай бог! Хорошо хоть до моей Нивушки не добрался, а то бы я его точно посадил годика на три.

– И где этот придурошный сейчас? – поинтересовался Крымов, поддевая штыком пробку бутылки.

– Гуляет пока, пельменьки перебирает, да постукивает потихоньку на своих же дружков.

– Понятно, – Крымов сделал несколько глотков и передал бутылку Павелко. – Слушай, Василий, а лед, там, куда мы едем, случайно растаять не мог?

– Какой там растаять! Он, небось, сейчас сантиметров сорок в толщину. Морозы-то недели полторы держались. А тот пруд в низинке находится. Поэтому в Раево лед встает очень рано и сходит очень поздно.

– Значит, ходить по нему не страшно, и мы не провалимся?

– Не должны, – снисходительно улыбнулся Павелко. – Это весной часто проваливаются, когда лед вроде бы толстый, но в то же время рыхлый. Я, к примеру, три раза весной купался.

– Правда? – удивился Крымов. – Ну и как?

– Вода ледянющая, после таких купаний уже не до рыбалки. Если переодеться не во что и негде, то стакан для сугрева хлопнешь и – домой в спешном порядке.

– Тебя кто-то вытаскивал?

– Вот еще! Сам как пробка выскакивал. Здесь главное не растеряться и стремиться вылезти на лед с той стороны, откуда шел. А если начнешь паниковать – считай на корм разбойницам-щукам отправился...

* * *

Павелко остановил машину на пригорке, с которого Раевский пруд был виден почти полностью. Следов на льду не было. Деревня казалась совсем безжизненной, хотя по прошлому приезду они знали, что несколько стариков и старушек остаются здесь зимовать.

– Ну и где начнем? – спросил Павелко, когда они спустились на лед. – В верховье или здесь – у стока?

– Ты рыбак – тебе видней.

– Тогда пойдем вон под ту старую липу. Как раз под ней покойный Филиппов свой ящик оставил – наверное, клевало у него там.

– Пряхин, кстати, утверждает, что клев в тот день был отличный, – напомнил Крымов.

Вскоре Павелко рассказывал и показывал ему, как насаживать на крючок чернобыльника, как определять глубину, как, следя за сторожком, играть приманкой и как подсекать, если вдруг случится поклевка. Крымов, по правде говоря, не очень-то следил за объяснениями. Удочка казалась ему слишком маленькой, скользкий чернобыльник – противным, тонкая леска – ненадежной, а само это занятие представлялось делом несерьезным. И все же он решил научиться ловить рыбу или хотя бы попытаться понять, почему другие получают от этого удовольствие. Поэтому, еще раз уточнив у своего наставника, когда именно надо подсекать, Крымов уселся на раскладной стульчик, заменивший ему рыболовный ящик, взял удочку в руки и склонился над лункой.

Павелко, в отличие от него, больше трех минут на одном месте не засиживался. Сделав несколько пустых проводок, он переходил на другое место, сверлил лунку, опускал в нее мормышку и вскоре вновь менял место. Наконец, лунке на десятой, ему попался окунек.

– Вот и окунишка! – обрадовался он. – Игорь Викторович, иди на мою лунку, а я пока жерлицу заряжу.

– Сейчас, – откликнулся Крымов, – у меня здесь со сторожком что-то, – он вдруг почувствовал, как на другом конце снасти, где-то там, подо льдом, появилась тяжесть, и в руку передалось какое-то трепетание! Крымов резко дернул удочку вверх, перехватил леску и буквально вырвал из лунки изогнувшегося и ощетинившегося спинным плавником окуня.

– Поймал! – крикнул он. – Василий, я тоже поймал!

– Отлично! – похвалил тот. – Не очень крупный-то?

– Да я не знаю. Чуть меньше моей ладони, – прикинул Крымов, безуспешно пытаясь снять рыбу с крючка и уже пару раз уколовшись о колючки плавника.

– Такой для живца, наверное, крупноват. Хотя кто знает, какие здесь щуки водятся. Давай его сюда, – Павелко успел снарядить и установить одну из жерлиц и теперь подошел к Крымову. – Да не бойся ты его – прижми плавник сверху и спокойно мормышечку вытаскивай. Вот так. Пойдем, покажу, как жерлицы ставят, предложил он, забирая окуня.

– Продеваешь живечка крючком под спинку, – стал объяснять он, проделывая соответствующие манипуляции, – опускаешь в лунку, пока груз на дно не ляжет, после немного подматываешь леску и сгибаешь пружинку с флажком. Это сигнализатор поклевки – когда щука живца схватит и начнет разматывать леску, пружинка разогнется. В этом случае стоит немного подождать, потом резко подсечь и спокойно вываживать. Леска у меня толстая, поводок из сталистой проволоки, так что никуда она не денется.

– Чего только человек не придумает, – покачал головой Крымов, – чтобы бедную рыбешку погубить.

– Да, изобретать люди умеют, – согласился Павелко, не уловив укора в его словах. – Давай быстренько живцов наловим и остальные жерлицы расставим.

Он просверлил лунку недалеко от той, где сидел Крымов и вскоре одного за другим вытащил двух окуней граммов по сто пятьдесят. Для живца они были явно великоваты. Присыпав лунку снегом, перешел поближе к берегу. В это время Крымов тоже поймал окунька, причем самого, что ни есть живцового, но не успел Павелко открыть рот, как он очень ловко и быстро, словно делал это много-много раз, снял рыбу с крючка и бросил ее обратно в лунку.

– Зачем? – крикнул Павелко. – Это же потенциальная щучища была! А ты отпускаешь!

– Да, понимаешь, Василий, – смутился тот, – как-то не по душе мне все это.

– Что именно? – не понял Павелко. – Рыбалка что ли не нравится.

– Не совсем так. Не рыбалка. Понимаешь, мне не по душе то, что окунечек, который десять минут назад спокойно себе плавал в родной стихии, вдруг ни за что не про что в живца превратился. Понимаешь?

– Ты, Игорь Викторович, прямо как зеленые рассуждаешь, – усмехнулся Павелко. – А зеленые эти, с моей точки зрения, только на словах о природе заботятся, а на самом деле элементарных законов природы не учитывают.

– Почему же?

– Потому что и в жизни нашей, и в природе так устроено, что один другого пожирает, чтобы самому выжить, – Павелко сделал подсечку и, вытащив из лунки очередного окунька, показал его Крымову. – Вот этот полосатый хищник секундой назад ни за что ни про что сожрал чернобыльник, а это ни что иное, как личинка мотылька. Если бы чернобыльник не был насажен на крючок, то окунь так бы и продолжал себе плавать. Но он позарился на лакомство и теперь сам станет приманкой для щуки. А у нее тоже есть выбор: схватить этого, который никуда от нее не денется, или же погоняться за другим и не попасться на мой тройник. Ну и так далее...

– Если продолжить твою мысль, то получается что и у нас есть выбор, – задумчиво произнес Крымов. – Мы ведь тоже вместо того, чтобы здесь рыбачить могли спокойно дома телевизор смотреть.

– Ну-ну, – Павелко опустил окуня с проткнутой тройником спинкой в лунку. Пока он устанавливал третью жерлицу, Крымов подсек еще одну рыбку, но вытаскивать ее торопиться не стал, давая шанс сорваться. Но это не помогло, и окунь, прочно сидевший на крючке, все же оказался на льду. Павелко, даже не спросив у Крымова разрешения, подошел и забрал его для следующей жерлицы. Какое-то время они молчали, потом Павелко не выдержал:

– Зеленые кричат, что, мол, будьте милосердны, зверей не убивайте, лес не рубите...

– Правильно кричат, – сейчас между рыбаками было метров пятнадцать, и они невольно повышали голос, что в окружающей тишине тоже воспринималось как крик. – Зачем же живое губить?

– А как же мясники или там садоводы, которые яблоки и груши с деревьев собирают? Они что, не губители живого?

– Это другое. Яблоки сами бы упали...

– А окунь сам бы подох.

– Я не про то, Василий, – в голосе Крымова чувствовалась досада. – Рыбаки и охотники много на себя берут... Рыбы, птицы, звери – для них забава. А те, бедные, только спрятаться или убежать могут, но защититься – никак. Не на равных они...

– А как же медведи-людоеды, змеи ядовитые или крокодилы? – возмутился Павелко. – Как же сомы, которые рыбаков под воду утаскивали и топили? Тоже мне – забава! Лучше на свои пальцы уколотые посмотрите, – не окунь ли постарался? А если рука ненароком в щучью пасть попадет! Кайф? Зубки-иголки, кожу, как чулок снимут!

– Все это мелочи!

– Мелочи?! Да сама природа, в глобальном ее смысле, разве всегда человека радует? То землетрясение преподнесет, то наводнение, то ураган... Да что там говорить, тот же самый холод, мороз для человека первый враг! Так что твои, Игорь Викторович, зеленые...

– Ладно, – перебил Крымов, махнув рукой, – давай, Василий не будем трогать ни зеленых, ни рыбаков с охотниками. Наш спор истину все равно не родит. Давай лучше серьезно подумаем, почему за последнее время в Раево столько людей погибло?

– Подумать, конечно, стоит, – сказал Павелко, меняя на мормышке чернобыльника. – Как же нам не думать! Только, мне кажется, эффективней было бы лишний раз гражданина Пряхина допросить или среди местных жителей свидетелей поискать. Может они здесь все сговорились и только делают вид, что ничего знать не знают.

– А нет ли здесь какой-нибудь тайны? – трясти удочкой Крымов расхотел, поэтому установил ее над лункой. – Вдруг само это место каким-нибудь образом на людей влияет?

– Аномальная зона? – усмехнулся Павелко.

– Да причем здесь это? – Крымов заметил, как сторожок на его удочке дрогнул и согнулся, но подсекать не стал. – Вспомни, ты ведь сам говорил, что люди в Раево умирают с какими-то подвывертами.

– Это не я, это факты говорили.

– Так, может быть, старлей, пройдемся по домам – вдруг разговорим кого? – предложил Крымов.

– Вместо рыбалки – с древними старушенциями общаться! – скривился Павелко, понимая, что сам спровоцировал это предложение следователя. – Сейчас самый клев должен начаться.

– Я же не говорю – сейчас. Половим еще пару часиков, воздухом свежим подышим, а после походим, поспрашиваем. А то придется специально сюда приезжать.

– Хитрый ты, Игорь Викторович, – он оторвал взгляд от сторожка и уныло оглядел деревню. И вдруг ему показалось, что в окне того самого дома, где неделю назад было совершено двойное убийство, мелькнула чья-то тень.

– Игорь Викторович, ты хоть раз в задержании участвовал? – спросил Павелко, машинально нащупывая в кобуре под мышкой пистолет.

– Нет, а в чем собственно...

- Спокойно! – властно перебил Павелко. – Я на полном серьезе. Головой не крутить, смотреть только в лунку! В доме Григория Филиппова посетитель. А наследников у покойного, насколько я знаю, не имеется. Нам остается сделать выводы и прийти к решению!

– Ты намекаешь...

– Что в доме, возможно, скрывается убийца, – закончил за него Павелко.

* * *

Все оказалось гораздо проще. И меры по задержанию “убийцы” были ни к чему. Вместо злодея оперуполномоченный Павелко, вломившийся с пистолетом в руках в дом Григория Филиппова, увидел низкорослого забитого дедка, у которого от испуга тут же подкосились ноги, и он, рухнув на колени и подняв руки высоко над головой, запричитал, как заведенный: ”Только не убивайте, только не бейте, я ничего не взял, я сейчас же уйду, только не убивайте...”

Вид дедка был настолько убогим и безобидным, что и Павелко, и Крымов как-то сразу поверили, что к интересующему их делу он не имеет никакого отношения. Тем не менее, Павелко быстро обшарил его карманы, в одном из которых оказался потрепанный замусоленный паспорт. В нем значилось, что владельцем паспорта является Ерохин Юрий Сергеевич. На страничке “место жительства” печать и соответствующая запись свидетельствовали о выписке такого-то числа с такого-то адреса, а вот печати о новой прописке печати не стояло...

Другими словами, дедок этот оказался обыкновенным бомжем, на свой страх и риск забравшимся в первый попавшийся пустующий дом. Ерохин признался, что живет здесь уже третий день, питаясь картошкой и солеными огурцами, которые нашел в погребе, и попивая самогон из мутной десятилитровой бутыли. Картошку он варил в маленькой кастрюльке на газу. За водой на колодец ходил по ночам, печку не затапливал и свет не включал, боясь этим себя обнаружить. Однако в доме было не холодно - работал самодельный электрообогреватель.

– А ты хоть знаешь, где сейчас хозяин этого дома? – строго спросил Павелко.

– Так откуда ж мне знать? – развел руками дедок. – В квартире, небось, городской. Здесь ведь как получается – у кого-то и два, и три дома, а у кого-то ни одного...

– А у кого-то его дом – тюрьма. Правильно, гражданин Ерохин?

– Наверное, – сокрушенно вздохнул тот.

– Так вот, если не хочешь оказаться в этом, скорее всего, знакомом тебе месте, чтобы через час в доме все было прибрано, но ничего не пропало, а тебя, чтобы след простыл, – Павелко вернул ему паспорт. – И скажи спасибо, что мы сюда не по службе, а на рыбалку приехали...

Оказавшись на улице, Крымов хотел спросить у Павелко, не стоило все же Ерохина задержать и провести допрос, но тот вдруг, крикнув что-то неразборчивое, сорвался с места и со всех ног помчался на пруд. Не понимая еще, что случилось, Крымов побежал за ним, на всякий случай, глядя по сторонам.

– Дуй за багориком, он в моем ящике! – уже на льду, обернувшись, крикнул ему Павелко.

– А в чем дело-то? – все еще ничего не понимая, Крымов повернул в сторону, где стоял его ящик, и только сейчас заметил на фоне снега красное пятнышко флажка.

– Не видишь – горит! – показал Павелко на жерлицу и припустил еще быстрей.

Крымов тоже ускорил бег. В нем вдруг пробудился азарт. Открыв ящик, он, смутно представляя, что из себя представляет багорик, безошибочно выбрал это орудие из остальных рыбацких инструментов.

– Есть багор! Тащи! – крикнул он и помчался к уже склонившемуся над жерлицей Павелко.

Но тот пока медлил, всего лишь аккуратно, двумя пальцами придерживая натянутую, уходившую в лунку леску.

– Почему не подсекаешь? – спросил Крымов, тяжело дыша. – Что, рано еще? Это щука, да? А вдруг она давно уже леску перекусила или за корягу завела?

– Да подожди ты! – отмахнулся опытный рыбак. – Я ее чувствую.

Павелко выдержал короткую паузу и, неожиданно для Крымова, зажав леску в кулак, резко взмахнул рукой вверх.

– Есть! – выдохнул он. – Здоровущая.

– Оборвет! – закричал Крымов и, сам не понимая, для чего, сунул багорик в лунку.

– Уйди, – Павелко отпихнул его локтем. – Если за что-нибудь не зацепится, то никуда не денется. А в своей леске и поводках я уверен.

Тем не менее, с вываживанием он не торопился, а когда рыба оказалась под самым льдом и удвоила сопротивление, Павелко даже немного сдал леску. Завести щуку в лунку удалось только с третьего раза. Она упиралась до последнего, разбрасывая брызги, мотала головой с раскрытой красно-белой пастью, и, казалось, смотрела на людей с отчаянной ненавистью.

Неожиданно Крымов почувствовал, как во рту у него начали крошиться зубы. “Будто рашпилем по челюсти прошлись!” – успел подумать он, прежде чем обрушившаяся на него боль не поглотила все остальные чувства. Он зажал рот руками и в тот момент, когда Павелко выбросил на лед побежденную щуку, потерял сознание.

* * *

– Давай, давай, Игорь Викторович, открывай глаза, скажи что-нибудь, ну, давай! – Крымов наконец разлепил веки и увидел перед собой обеспокоенного старлея. Сам он сидел в “Ниве” на переднем сидении, Павелко же, видимо с трудом дотащивший его сюда, опирался коленом о порожек машины и растирал ему лицо снегом.

– Шо слушилось? – прошамкал Крымов, чувствуя, что языку мешают ворочаться мелкие острые камушки. Он сплюнул на ладонь и увидел вперемежку с кровью множество белых осколочков.

– Да это ты скажи, что с тобой случилось! – закричал Павелко. – Я смотрю, ты валяешься, и вся рожа в кровищи. И без сознания! Подумал сначала, что кто-то тебя подстрелил. Но раны-то на лице нет. И вокруг все спокойно, тишина гробовая. Да и кому мы нужны, чтобы в нас стрелять? Не бомжу же этому!

– Я… у меня внутри шо-то, – Крымов скривился, – как будто зубы рассыпались.

– Да отчего они рассыпались-то?

– Я.., не знаю, – Крымов поежился. – Мне... Василий... ш-о-то холодно очень...

– Минуту, – Павелко захлопнул дверь, обежал машину и, сев на водительское сидение, завел мотор. – Сейчас печура заработает – согреешься.

– Угу, – согласился Крымов.

– Больно? – спросил Павелко с сочувствием.

– У-у-у...

– Все, через пять минут летим домой. Я, пока тачка прогревается, жерлицы соберу, – и Павелко убежал на пруд.

Крымов остался сидеть в машине. Он старался не шевелиться. Любое движение моментально усиливали боль во рту, в голове, во всем теле. Но страдал он не от боли. С каждой минутой ему становилось все холодней и холодней. Печка работала вовсю – он чувствовал ногами теплый воздух, но холод усиливался как бы внутри его. И от этого ему становилось страшно.

Его уже по-настоящему трясло, когда дверца со стороны водителя открылась, и Крымов, к своему облегчению, увидел Василия.

– Все, через минуту едем, – сказал тот и, схватил лежавший рядом с ручкой коробки скоростей штык, которым Крымов открывал бутылку. – Я все собрал, осталось только щучку приколоть, и полетим домой.

– Зачем? – клацнув зубами, спросил Крымов. – Зачем приколоть?

– Да чтобы не мучилась. А то будет в багажнике трепыхаться. Она ведь здоровенная – килограмма на три потянет.

– Не надо, я прошу, – взмолился Крымов. – Лучше поедем побыстрей, а то я совсем околею.

– Да ты что, не согрелся еще? – удивился Павелко. – В тачке настоящий Ташкент, а ты мерзнешь! Постой, – осенила его внезапная мысль, – тебе срочно выпить надо. Это и согреет, и боль погасит. У этого бомжары самогонка была, – и, хлопнув дверью, он снова убежал.

Крымов даже не успел ничего ему сказать. А хотел он сказать, что уже ничего не чувствует. Ничего, кроме кошмарного, убийственного холода, и что через минуту или пару минут у него, наверное, совсем остынет и остановится сердце.

Он закрыл глаза и увидел... щуку. Ту самую, которую поймал Василий, и которая теперь валялась на снегу рядом с задним колесом “Нивы”. Покрытая легким инеем, щука лежала без движений, и только глаза ее все с той же злостью и ненавистью смотрели прямо на него - следователя Крымова.

И вдруг ему полегчало. Холод исчез. Крымов как-то вмиг забыл, что минуту назад коченел от жуткого мороза. И в то же время во рту снова возникла боль, да такая, что он чуть не закричал.

Павелко, вернувшись в машину с бутылкой, закупоренной газетной скруткой, застал его обхватившим голову руками и раскачивающимся вперед и назад. Старлей споро достал из бардачка раскладной пластмассовый стаканчик, плеснул в него слегка мутноватой жидкости и сунул Крымову под нос.

– Даже и не думай отказываться, – сказал он и чуть ли не силой влил самогон ему в рот.

* * *

– Ты щуку забрал? – спросил Крымов, когда машина, перестав трястись по проселочной дороге, выскочила на шоссе.

– Конечно. Еле в ящик запихнул злодейку, – Павелко сочувственно посмотрел на его опухшую щеку и запекшуюся вокруг губ кровь. – Я так и не понял, Игорь Викторович, как же тебя угораздило-то?

– Мне кажется, что это все из-за твоей злодейки, – Крымов говорил медленно, едва приоткрывая рот.

– В каком смысле? – удивился старший лейтенант.

– В прямом.

– Не мудри, гражданин следователь. Обвиняемый Павелко требует выложить все факты.

– Факты, как видишь, на лице, – горько усмехнулся Крымов. – А если серьезно, то боль я почувствовал именно в тот момент, когда ты вытаскивал щуку из лунки...

– Причем здесь это? – поморщился Павелко.

– А замерзать я начал, – не обращая на него внимания, все также медленно продолжал Крымов, – как раз тогда, когда и щука на морозе концы отдавала. Понимаешь?

– Прекратите, гражданин следователь, туфту пороть.

– Ладно, Василий, – вздохнул Крымов, – давай прекратим. А то мне каждое слово по рублю.

Павелко понимающе кивнул, и до самой стоматологической поликлиники вел машину молча. Каждый думал о своем: Крымов – о пришедшей ему в голову абсурдной догадке, Павелко – о том, как лучше ему завтра в управлении доложить о случившемся. Правда, эту проблему Крымов решил за него сам.

– Не говори завтра, что мы вместе ездили на рыбалку, – попросил следователь перед тем, как войти в дверь поликлиники. – А моей версией будет – нападение на меня неизвестного хулигана в подъезде собственного дома с целью завладеть норковой шапкой. Договорились?

– Договорились, – согласился тот, пожимая на прощание Крымову руку. – Я ловил сегодня на Рузском водохранилище и про вас ничего и знать не знаю.

Он уехал, а Крымов направился к хирургу...

– Что это вы грызли? – удивилась женщина в белом халате с мощными руками. – Алмазные орешки что ли?

Но Крымову было не до шуток. Особенно, когда он узнал, что во время предстоящей операции ему удалят как минимум четыре зуба, и еще столько же необходимо было залечить и обработать для дальнейшего протезирования. Правда, как работнику милиции, состоящему здесь на льготном обслуживании, ему предложили сделать все это под общим наркозом. Крымов, всегда с опаской относившийся к зубным врачам, согласился на наркоз, чтобы не видеть, что с ним делают и, конечно, чтобы не чувствовать боли. Перед началом операции он позвонил домой жене и, кратко посвятив ее в якобы случившееся с ним несчастье в подъезде, попросил через пару часов приехать за ним в поликлинику на машине.

Вскоре игла вошла ему в вену. Сидя в кресле и погружаясь в беспамятство, Крымов чувствовал запахи зубного кабинета, слышал позвякивание инструментов, видел рядом деловито суетившуюся медсестру, а прямо перед собой - батарею отопления...

Эта, покрашенная в голубоватый цвет, батарея растягивалась, словно гармошка и прямо из нее высовывалась трясущаяся голова щуки с широко раскрытой окровавленной пастью. Щука медленно приближалась к его лицу, и, залитые розовой слизью, белоснежные зубы-иголки заставляли Крымова в ужасе вдавливаться в кресло. Потом пасть с клацаньем захлопывалась, становясь при этом похожей на огромный утиный клюв, и с силой врезалась прямо ему в рот. И Крымов чувствовал, как она разгрызает ему зубы, десны, всю челюсть, всю голову. Он пытался закричать, но не мог, потому что в его рот и дальше - в самое горло проникала толстая, извивающаяся, скользкая, отвратительно пахнущая тиной и гнилью щучища...

Окончательно от действия наркоза Крымов отошел у себя дома. Жена, помогавшая ему раздеться, сказала, что никогда еще не слышала, чтобы он так матерился. А ругаться он начал с того момента, как встал с кресла и, нащупал языком, что во рту у него не хватает пяти зубов вместо четырех.

– Коновалы! Всю челюсть повыдергивали! – обрушился он на врачей, делавших операцию, перемежая литературную лексику многоэтажными конструкциями, вычитанные им когда-то в словаре тюремно-лагерно-блатного жаргона. И пока жена под руку выводила его, слегка пошатывающегося, из поликлиники на улицу, доставалось каждому, кто попадался ему на глаза, в том числе и ей самой. Но чаще всего он с какой-то досадой и раздражением выкрикивал непонятное: ”Это все ты, сука – щука!” и добавлял: “У, с-щучье племя!”. При этом глаза его становились круглыми, а сам он казался обеспокоенной жене совсем чужим человеком.

Следующие два дня Крымов просидел дома. Раны во рту потихоньку затягивались, правда, его постоянно приходилось полоскать. К тому же, есть он был вынужден с чайной ложечки, причем исключительно бульон, кашу, картошку-пюре и мягкий, без корочки, белый хлеб. Но все это было временными явлениями. А вот как быть с постоянно лезущими в голову мыслями, Крымов не знал.

Думал он постоянно об одном и том же – о Раевском водоеме, о населяющих его щуках и о погибших вокруг него людях. “Аномальная зона”, – сказал Василий Павелко про Раево. Правда, сказал он это в ироничном тоне, который в тот момент Крымов и сам готов был поддержать. Но теперь ему было вовсе не до шуток. В маленькой отчужденной от городов и дачных поселков деревушке что-то было не так. И, как следователь, он должен был с этим разобраться.

Во вторник с утра Крымову вновь предстояло посетить стоматологическую поликлинику. Вообще-то он с радостью бы от этого отказался – Крымов заранее краснел, представляя, какими глазами будет смотреть на врачей, после того, что он устроил по окончании операции. Жена настаивала, чтобы он взял с собой коробку конфет, отчего ему еще больше становилось не по себе. За всю жизнь Крымов еще ни разу не делал презентов - это казалось ему не совсем удобным.

– Даже маленькая коробка конфет, подаренная должностному лицу, была и будет скрытой взяткой, – убеждал он жену. – И хотя я понимаю, что виноват, но работа есть работа: у врачей – своя, у меня - своя.

Они долго спорили, и, в конце концов, жена, заявив, что отблагодарить врачей просто обязана, убежала в ближайшую булочную-кондитерскую. Крымов же вытащил из почтового ящика свежую газету районных новостей и, как всегда, в первую очередь заглянул в раздел криминальной хроники и происшествий. А через минуту он уже набирал номер телефона оперуполномоченного Василия Павелко, чтобы выяснить, при каких же таких неясных обстоятельствах замерз насмерть в деревенском доме нигде не работающий гражданин Ерохин Юрий Сергеевич, и откуда это стало известно.

– Да, не знаю я ничего, Игорь Викторович, – ответил старший лейтенант с нескрываемым раздражением. – Из этого Раево подобные вызовы, всегда одинаково приходят. Позвонили в отделение милиции, сказали, что нашли замерзший труп, вот и все.

– Как все?! – возмутился Крымов. – На место кто выезжал?

– Я, конечно... – Павелко замялся, потом, словно решившись, выпалил без остановки. – В общем, нечистое это дело! Приехали мы - в доме температура достаточно теплая, рефлектор, как был включен, так и работает. Ну, ты сам должен помнить... А Ерохин этот лежит рядышком заиндевевший. Судмедэксперт констатировал летальный исход от почти моментального чрезмерного охлаждения организма. Словно в морозильник его запихнули. Нашел его все тот же Дурандин в воскресенье утром – говорит: “Хотел винца надыбать, чтобы опохмелиться”. Ему, мол, Григорий Филиппов бутылку задолжал. Вот и надыбал еще одного покойничка!

– Постой! – почти закричал в трубку Крымов. – Когда, согласно заключению, смерть наступила?

– Может сразу спросишь, не я ли был последним, кто видел Ерохина живым? – обозлился Павелко. – Или примчишься в управление и попросишь, чтобы следы в его доме идентифицировали с моими и твоими? Так вот, пока ты в машине околевал, самогон в бутылку переливал он, и когда я уходил из этого чертова дома, где было совсем совсем не холодно, наш бомжара прекрасно себя чувствовал!

– Я не про то, Василий, – вздохнул Крымов. – Я про... щуку...

– То есть?

– Мне кажется... Может быть это все фантазии... Но я только сейчас про Ерохина подумал. То есть, что ты мою неизбежную смерть на него перебросил. Другими словами, если бы не он, то в субботу обязательно умер бы я.

– Ты хочешь сказать – если бы не его сто пятьдесят граммов самогона?

– Я не шучу, Василий.

– Да ты хуже, чем шутишь! Ты, наверное, бредишь! Только, пожалуйста, не забывай, что о том, где мы были на рыбалке, сообщать уже поздно. Надеюсь, ты все прекрасно понимаешь. Тем более следствию это не поможет. Впрочем, и следствия-то никакого нет. Замерз бомж и все тут. А про “неясности”, написанные в газете, завтра уже никто не вспомнит...

– Не вспомнит, если в Раево еще кто-нибудь не погибнет, – сказал Крымов мрачно. – И если Пряхин, наконец, не заговорит.

– Там видно будет, – теперь уже безразлично сказал Павелко. – Кстати, как твои зубные дела?

– Общий наркоз – и пяти зубов, как ни бывало, – горько усмехнулся Крымов. – Сейчас еду к стоматологам на осмотр.

– Ничего себе! – присвистнул Павелко. – Так что же, все-таки, с тобой там, на пруду, произошло?

– С нами, Василий, произошло, с нами! Только давай это все завтра в отделении обсудим, а то мне уже пора...

* * *

После разговора с Крымовым Павелко долго еще сидел у телефона. Следователь помог ему оформить мысль, вот уже второй день крутившуюся у него в голове. “Перебросил неизбежную смерть...” – сказал он, и теперь оперуполномоченный вновь и вновь переваривал в себе смысл этих трех слов.

Когда в Раево он тащил Крымова к машине и потом пытался привести в чувство, Павелко и в самом деле казалось, что тот вот-вот отдаст богу душу. Очнувшись, Крымов сказал, что замерзает, и теплый, даже горячий воздух вовсю работающей печки его не согрел. В доме у бомжа было достаточно тепло. Правда, когда Павелко уходил оттуда с наполненной бутылкой, ему показалось, что Ерохина вдруг начал бить сильный озноб. А Крымову, вроде бы, полегчало еще до того, как он выпил...

Павелко вспомнил, как, месяца два назад, приехал на встречу с Ларисой с сильно вывихнутой в кисти рукой. Вывих он заработал при задержании в баре не в меру разбуянившегося посетителя, как назло оказавшегося самбистом. Вскоре кистью невозможно было пошевелить – даже рулить пришлось одной рукой. Вычерчивая на распухшей руке йодную сеточку, Лариса складывала губы в трубочку, дула и приговаривала: “У кошки заболи, у собачки заболи, а у Васеньки – заживи...”. Он еще прибавил тогда, что пусть лучше рука заболит у того долбаного самбиста. А Лариса, словно не поняв шутки, сказала, что, к сожалению, на хулиганов ее заклинание не распространяется...

Так, может быть, в Раево и впрямь на людей действует что-то типа заклинания? Но это же бред, мистика, выдумка зеленого Крымова! И все же, в любом случае, в той деревне есть что-то загадочное. Может быть, эти загадки поможет разрешить, обвиняемый в двойном убийстве, Пряхин. Пусть Крымов пока его не расколол, но, кто знает - что он скажет теперь.

Чтобы вызвать обвиняемого на допрос, Павелко пришлось докладывать Панцелютину. Он вошел в тот самый кабинет и не мог не заметить, как при его виде у начальника изменилось лицо. Кажется, из них двоих майор ненавидел Павелко гораздо сильнее. Для старшего лейтенанта это могло окончится плачевно. Даже не в плане продвижения по службе. Панцелютин вполне мог поручать ему самые безнадежные дела, да, наконец, просто подставить под криминал.

Виктор Пряхин выглядел неважно. Бледность, круги под покрасневшими глазами говорили о том, что его не на шутку мучает бессонница. Откровенного разговора с ним не получалось. На каждый вопрос, обвиняемый словно подбирал удобные ему объяснения.

Даже когда Павелко стал расспрашивать конкретно про саму рыбалку, то есть интересовался, к примеру, какого размера попадались окуньки, мелкий или крупный мотыль служил насадкой, на каком расстоянии от дна происходили поклевки, Пряхин надолго задумывался, нервно кусал губы и отвечал как-то по книжному, словно по памяти читал инструкцию начинающему рыболову.

Павелко даже стало обидно, что его держат за дилетанта, и он, как бы невзначай, похвастался, что сам в Раево выловил на жерлички щуку, причем на целых три кило...

Это сообщение насторожило и даже испугало Пряхина.

– Когда вы ее поймали? – вытаращил он воспаленные глаза и даже привстал со стула.

– Вчера, ближе к вечеру, – невозмутимо соврал Павелко.

– И ничего не случилось?!

– С кем, с щукой?

– Нет, с вами. То есть, – Пряхин замотал головой, – с кем-нибудь другим?

– А что должно было случиться? – внешне удивился Павелко, но на самом деле напрягся в ожидании услышать главный ответ.

– Чем вы убили щуку? – вместо этого снова спросил Пряхин.

– Да не убивал я ее, она сама на морозе замерзла, – сказал Павелко задумчиво, а спустя некоторое время, добавил:

– Это только вы своим жертвам головы пешней проламываете...

* * *

Не прошло и полутора часов после окончания допроса, как Павелко вновь вышел на лед Раевского пруда. Его словно что-то притянуло в эту деревню, на этот водоем, но объяснить, ради чего он здесь, Павелко не мог.

Вопросы Виктора Пряхина: “Чем вы убили щуку?” и “Не случилось ли что-нибудь с кем-то другим?” словно включили у него в мозгу некую кнопку. Отпустив обвиняемого и больше не обмолвившись ни с кем даже словом, Павелко заскочил домой, переоделся, схватил рыболовные причиндалы и помчался прочь из города.

Только сейчас, глядя на сереющее небо, он сообразил, что время для начала рыбалки было неподходящим – шел уже третий час короткого декабрьского дня. И все равно Павелко стал сверлить лунки приблизительно в тех же местах, где ловил в субботу с Крымовым.

После пятой лунки он вдруг вспомнил, что не взял с собой насадку. Правда в бардачке его машины лежало пару бутербродов с ветчиной, и можно было попробовать насаживать на крючок хлебный катышек, но такая насадка пригодилась бы скорее летом, к примеру, на карася, но только не для ловли окуня из подо льда. Оставалось блеснить, хотя такая ловля ему нравилась не особо, да и хороших окуневых блесен он с собой не имел.

Привязав вместо мормышки маленькую посеребренную изогнутую пластинку с подвешенным тройничком, Павелко вернулся к первой просверленной лунке и опустил в нее блесну. Поклевка произошла при первом же взмахе удилищем, но подсечь рыбу не удалось. Он стал махать еще и еще, перешел к другой лунке, к третьей, менял ритм игры, проверил все уровни воды, но все было бесполезно – больше приманка никого не заинтересовала.

Постепенно темнело. Да и морозец давал себя почувствовать. Уже не надеясь, что-нибудь поймать, Павелко все чаще поглядывал по сторонам. До сих пор он еще не заметил ни одного человека. Хотя в некоторых домиках и зажегся свет, и кое-где из печных труб вился дымок, деревня жила какой-то особенной беззвучной жизнью. Большинство занесенных снегом домов пустовали, и старший лейтенант знал почему. Вон те были проданы москвичам, которые приезжали сюда только на лето; хозяева вон тех умерли своей или не своей смертью; вон в том жил, сидящий теперь в тюрьме, гражданин Либохин, а вот этот еще на позапрошлой неделе принадлежал Григорию Филиппову.

Дом покойного в течение трех дней служил приютом еще одному человеку. На свою беду Юрий Ерохин забрался именно под эту крышу. Нашел там еду, спокойствие, тепло и... свою смерть.

Василий Павелко мог по памяти нарисовать несложную схему устройства этого дома, мог вспомнить в каком углу какая мебель стоит, сколько там окон и табуреток... Он только не мог объяснить, почему же Ерохин в теплом доме умер от холода.

Павелко поежился и растер лицо рукавицей. Рыбалку давно пора было закончить. Но вместо этого он достал из ящика удочку, оснащенную мормышкой с двумя крючками, называемую “козой”, и попробовал ловить на нее. Словно в награду за настойчивость, кивок удочки вдруг согнулся, и рыбак вытащил из черной лунки дергающегося окунька.

А еще через три минуты Павелко торопливо покидал пруд, оставив на льду, в том самом месте, где в субботу поймал щуку, одну-единственную заряженную жерлицу.

* * *

...Василий почти никогда не подсаживал голосующих на дороге. Но сейчас он почему-то подумал, что обязательно должен подвезти стоявшую на обочине девушку. Она подняла руку, просяще затеребила пальчиками, и он нажал на тормоза.

– Ой, а вы не довезете меня до Домодедово? – будто специально подчеркивая каждое “о”, спросила девушка, когда Василий раскрыл перед ней дверцу.

– Да ты хоть знаешь, милаша, сколько до твоего Домодедово пилить?! – передразнивая, заокал он.

– Ой, – жалобно захлопала она густо накрашенными ресницами, – ну мне хотя бы до Домодедовского поворота...

– Ладно, залазь, – смилостивился Василий. – Ремень можешь не пристегивать.

“Милаша" ловко запрыгнула на переднее сидение, подозрительно посмотрела назад, словно проверяя, не спрятался ли там кто, и, когда машина тронулась, лукаво доверительно спросила:

– А нас из-за этого ремня не оштрафуют?

– Я сам кого хочешь оштрафую, – усмехнулся он.

– А вы, что – милиционер? – округлила она и без того больше, напоминающие коровьи, глаза.

– Нет, я маньяк-насильник-вапмир-кровосос! – прохрипел Василий. – Видишь клыки? – и он угрожающе оскалился.

– Ой, тоже мне, – расхохоталась попутчица, – разве у вас клыки! Клыки должны быть длинненькие и остренькие.

– Да что ты говоришь! – тоже рассмеялся он. – Тебя как звать-величать?

– В нашем племени меня все Сусанной зовут.

– Что значит, в вашем племени? – нахмурился Василий, на что Сусанна не обратила внимания. – Ты чем, вообще, в жизни-то занимаешься? – спросил он построже.

– Ой! Чем занимаюсь... – Сусанна игриво подмигнула, – тем же, чем и все наши девчонки.

– То

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

– Ой! Чем занимаюсь... – Сусанна игриво подмигнула, – тем же, чем и все наши девчонки.

– То есть? – не сразу понял Василий, но, глянув на готовую прыснуть со смеху молоденькую попутчицу, сообразил, и подмигнул ей в ответ. – И почем сегодня это занятие?

– Ой, это, смотря, какая услуга, – с готовностью стала рассказывать она, все также непривычно для здешних мест окая. – Если прямо на ходу за рулем, то полтинничек, а если остановиться и со всеми делами то по договоренности...

– А если не за рулем, но за полтинничек?

– У вас есть деньги, время, и появилось желание? – Сусанна положила левую руку ему на коленку и, поглаживая, стала приближать ее к паху.

Василий почувствовал, что у него и впрямь появляется “желание”. Он сбавил скорость, на первом же повороте свернул с трассы и, проехав немного вдоль ряда высоких заснеженных елей, остановил машину.

– У меня все есть, – сказал он и зажал ее руку ногами. Она даже не сделала попытки вырваться. Наоборот, перебирая пальчиками продвинулась еще дальше и, в то же время, гладя Василия правой рукой по щеке и шее, приблизила губы к его губам. Он позволил поцеловать себя, после чего и сам пустил в ход руки.

– Если полное имя Сусанна, то уменьшительно-ласкательное – Суса? – спросил он, залезая к ней под свитер.

– Нет, это капельку грубовато, – прошептала она, – лучше называй меня Суска.

– Как-как ты сказала? – Василий почувствовал, что ее руки отчего-то оказались влажными.

– Щу-с-ка, – выдохнула она ему в лицо и широко раскрыла рот, приготовившись поцеловать. Но Василий немного отпрянул и вдруг увидел, что язык у Сусанны стал неестественно белого цвета. Она же специально высунула его, давая возможность получше разглядеть, что поверхность языка словно щетка, покрыта множеством меленьких иголок.

Он хотел спросить, что это такое происходит, но Щуска, растопырила щеки-жабры, распахнула пасть и, подавшись вперед, впилась острыми длинными клыками в его нос и верхнюю губу...

* * *

Павелко проснулся от собственного крика и нервно огляделся. За окнами была полная темень, в машине – чуть светлей из-за зеленых огоньков приборной доски. На соседнем сиденье что-то блеснуло. Он протянул руку, нащупал бутылку и все вспомнил...

Уйдя с пруда, он завел мотор, и, пока прогревалась машина, решил перекусить. И тут старлей наткнулся в бардачке на полупустую бутылку, закупоренную газетной скруткой. Рядом провокационно валялся раскладной стаканчик. Павелко поразмышлял немного, потом решился и откупорил бутылку.

Пил он, наливая совсем понемногу, закусывал, экономя не слишком толстые бутерброды, и все думал, думал, одно за другим вспоминая произошедшие в Раево несчастья. В конце концов, бутылка оказалась пустой, а он так и уснул за рулем...

Сейчас стрелки на часах показывали начало первого. Давно пора было быть дома и спокойно спать в своей кровати, не видя таких идиотских снов. Павелко ощупал губы, нос, щеки и, убедившись, что все в порядке, открыл дверцу и в сердцах сплюнул в темноту. Потом выбросил на улицу бутылку и тут же подумал, что сделал это напрасно.

Пришлось выходить из теплой машины и с фонариком ее искать. Оказалось, что бутылка долетела до самого льда. Подняв ее, Павелко переключил фонарик на дальний свет и осветил пруд. Жерлица высветилась тонкой черточкой, и Павелко сразу понял, что она “сработала”. Но, почему-то, впервые не обрадовался поклевке...

* * *

Каждую свободную минуту в течение дней, пока Крымов не ходил на службу и занимался зубами, он посвящал разгадке не дававшей ему покоя тайны. Он был уверен, что многие вопросы может прояснить Виктор Пряхин, и с нетерпением ждал с ним очередной встречи.

Но первое, что он узнал, появившись в управлении, было известие, что Пряхин мертв. Утром, его нашли лежащим на полу своей камеры в луже крови с глубокой раной в затылке. По всему было ясно, что умер он не своей смертью.

В управлении все ходили мрачные. Дело было нешуточное – пахло служебным расследованием со всеми вытекающими из этого последствиями.

По поводу Пряхина говорили, что смерть наступила примерно во втором часу ночи, когда в отделении, кроме дежурного и его помощника, никого не было. Рана была нанесена острым длинным четырехгранными предметом, но кто и с какой целью мог это сделать, оставалось полной загадкой.

Крымову необходимо было переговорить с Ларисой Федоровой, осматривавшей труп. Но ему посоветовали пока этого не делать. Медсестра все еще не могла прийти в себя, после случившейся с ней прямо в камере истерики...

Сейчас Лариса сидела в медицинском кабинете и разглядывала свой тонкий мизинец, свой длинный ноготь, покрашенный лаком с блестками, и вновь и вновь представляла, как он погружается в голову покойного.

Она никак не могла обнаружить рану – так много было крови на лице, на шее, на волосах. Почувствовав под пальцем пустоту, Лариса надавила чуть посильнее, и неожиданно палец ушел в голову почти полностью. В камере было прохладно, и голова Пряхина была холодной, но за ту долю секунды, пока палец был внутри ее, Ларисе показалось, что мозг живой, что она чувствует его тепло, его биение. Она вскрикнула и растопырила пятерни, а голова, словно продырявленный детский резиновый мячик, наполненный водой и надетый на палец, какое-то время еще держалась, а потом сорвалась и стукнулась об пол...

Позвонил телефон, и она сняла трубку.

– Ларочка, как вы себя чувствуете? – обеспокоенно поинтересовался Панцелютин.

– Более-менее. Вы узнали, как это произошло?

– Все узнаем, на то мы и милиция, – обнадежил майор. – Только вам об этом думать не надо – у вас другие обязанности. И я очень жалею, что пустил вас к телу – на это есть судмедэксперт. А вы всего-навсего медсестра.

– Ничего, на то мы и милиция, – Лариса всхлипнула, – но мне прямо показалось, что это я его... Когда мой палец... вошел... то есть оказался...

– Все-все-все, прекратите! – Панцелютин повысил голос. – Собирайтесь, Ларочка, домой, там отдохните и не думайте об этом. А убийцу мы разыщем...

По дороге домой Лариса остановилась напротив входа на елочный базар. До Нового года оставалось несколько дней. Она подумала, что может купить елку прямо сейчас. Пока будет ее устанавливать, наряжать – а это всегда было для нее самым любимым занятием – глядишь, и перестанет думать об одном и том же. Правда, в управлении был разговор, что елки, притом отборные, обязательно завезут для каждого сотрудника. И все же Лариса не удержалась и зашла на базар.

Она специально, чтобы подольше с ней повозиться, выбрала самую большую и самую разлапистую елку. Тащить ее оказалось очень неудобно и тяжело. Не успела она подумать о машине, как напротив притормозила красная “Нива”, и Лариса увидела Василия Павелко. Он подбежал с распахнутыми объятиями, прижал ее к себе вместе с елкой, при этом уколовшись и уколов ее пахучими иголками, и поцеловал в щеку.

– Что-то в этом году рановато нам их завезли? – сказал он, открывая заднюю дверцу и запихивая елку в машину. – Смотри, какая! А мне, небось, самая облезлая достанется.

– Да я ее только что на базаре купила, – Лариса помогла загнуть в салон топорщившиеся ветки. – Ты решил меня домой подвезти?

– Почему нет? Садись в машину, а я тебе сейчас кое-что покажу. Нет, даже подарю, – он достал из рыболовного ящика завернутый в белую тряпочку продолговатый предмет и, садясь за руль, вручил его Ларисе. – Вот – держи сюрприз к праздничку.

– Там что – полено? Или новогодний кирпич? – она прикинула, что таинственный подарок весит килограмма два.

– Ну, если хочешь – разверни, – разрешил Василий, трогая машину с места. – И порадуйся за меня – какой я молодчина.

– Ты в управлении был сегодня? – спросила она, начиная развертывать тряпочку.

– Пока еще не добрался.

– Так ты не знаешь, что у нас случилось?

– Нет, – Василий нахмурился.

– Виктора Пряхина убили. Прямо в камере...

– Как?! – Василий резко нажал на тормоза. – Кто? Когда?

– Никто ничего не знает, – с расстановкой сказала Лариса, наконец, освободив от тряпки поленце, оказавшееся замороженной рыбой. – Ой, это что такое? Щучка, да?

– Не щучка, а щуска, – поправил Василий.

– Большая... – Лариса сковырнула ногтем с хвоста несколько ледяных крошек, погладила рыбу по спине и вдруг увидела на ее голове аккуратную ромбовидную ямку...

* * *

На улице валил густой мокрый снег. Крымов глядел в окно и готов был кусать себе локти. Желание еще раз, притом срочно, побывать в Раево у него возникла с самого утра. Но сначала он пытался выяснить, все обстоятельства, связанные со смертью Пряхина, затем дожидался появления в отделении Василия Павелко, а теперь ехать в деревню было бесполезно – все следы замело.

Зато наконец-то объявился Павелко. Крымов по телефону попросил его, как выпадет свободная минута, сразу же к нему заглянуть, но тот особенно не спешил. А когда старший лейтенант вошел в кабинет, по-деловому постучав в дверь, с серьезным, даже хмурым выражением на лице, следователь понял, что разговаривать с ним будет не просто. Павелко задал вопрос первым.

– Ну что, Игорь Викторович, думаешь о Пряхине? Кому из наших могла его смертушка понадобиться?

– Пока все неясно. Кандидатов на подозреваемых не вижу, – сказал Крымов. – Может быть, ты что-нибудь подскажешь?

– А что я могу подсказать! – развел руками Павелко. – Ты его дело вел – вот у тебя и должны быть соображения.

– Что Пряхин вчера на допросе нового сказал?

– Да ничего. Я его и вызывал то, чтобы про рыбалку поговорить...

– При чем здесь рыбалка, Василий? При чем здесь это? – взвился Крымов. – Сколько уже людей в Раево погибло? А мы _ рыбалка!

– Да, действительно, – Павелко прищурился, – рыбалка тут совершенно ни при чем.

– А тогда скажи мне, пожалуйста, зачем я попросил тебя именно на тот пруд поехать?

– Ну, это уж...

– Может затем, чтобы половины челюсти лишиться? – Крымов оттопырил пальцами нижнюю губу, показав вставные зубы. – Или чтобы в тот же день в теплом доме бомжара дуба дал?!

– Зачем все это связывать?

– А как же не связывать! Я как раз за то и зарплату получаю, чтобы всякие там фактики в цепочку связывать! – кричал Крымов. – И в том-то и дело, что рыбалка здесь очень даже при чем. Мои зубы, ни с того, ни с чего раскрошившиеся, очень даже при чем. Только... Не понимаю я...

– Не понимаешь, при чем здесь смерть гражданина Пряхина? – вставил Павелко, как бы подсказывая.

– Да, – Крымов внимательно посмотрел ему в глаза и спросил. – Василий, помнишь, ты признался, что древня Раево тебе по ночам сниться стала?

– Мне много снов снится.

– Так вот, теперь она мне тоже каждую ночь снится! – не замечая безразличного тона, с жаром стал говорить Крымов. – Дом снится, в котором мы с Ерохиным разговаривали, вся деревня снится, дорога к ней, пруд и особенно щука, которую ты поймал, и из-за которой у меня...

– Из-за которой у тебя, видите ли, зубки выпали, когда поскользнулся и мордой об лед шмякнулся, – грубо перебил Павелко, отчего Крымов даже опешил.

– Что-то мы с тобой, Игорь Викторович, оба на этой деревне свихнулись немножко, – тут же примирительно улыбнулся старший лейтенант. – А нам бы не пельменьки перебирать, а вместе подумать, кто в родном нашем управлении гражданину Пряхину голову продырявил?

– Да, – согласился Крымов, с тоской посмотрев на падающий за окном снег, – надо подумать...

* * *

Чтобы не обижать Василия, Лариса на следующее же утро сказала ему, что жареная щука была очень вкусной, что она с удовольствием ее съела и родителей угостила, и чтобы он ловил еще и побольше.

На самом же деле щука, завернутая в тряпочку, три дня пролежала в морозилке. Каждый вечер, возвращаясь домой, Лариса вынимала ее, клала на стол, чтобы разморозить, а потом приготовить, но вскоре убирала обратно. Ранка на голове рыбы не давала ей покоя. Из-за этой ранки щука вызывала у Ларисы отвращение и какой-то необъяснимый страх. Беря ее в руки, она тут же вспоминала, как, ощупывая окровавленную голову Пряхина, наткнулась на точно такую же рану...

В конце концов “новогодний сюрприз” оказался в мусоропроводе, и Лариса, вроде бы, успокоилась. Но, когда сегодня во время обеда Василий зашел к ней в кабинет и обнял, приготовившись поцеловать, она неожиданно для себя поинтересовалась, чем он обычно убивает пойманных щук.

– Ну вот, я пришел свидание назначить, а она орудиями убийства интересуется, – сказал Василий с напускной обидой.

– Нет, ну, правда? – Лариса удержала его за локти, не давая отстраниться. – Каким-то шилом, да?

– Зачем шилом? Я душу их своими руками – вот так! – он, сделав страшными глаза, схватил ее за шею и начал трясти.

– Отпусти, Вася! Что ты сжал-то? Больно! – вырвавшись, она с озабоченным видом подошла к зеркалу, приподняла свои густые волосы и увидела проступившие на шее красные пятна. – Ну вот, теперь синяки останутся!

– А кто их, кроме меня, увидит? – Василий подошел к ней сзади, обнял и поцеловал в шею. – Тем более сегодня вечером...

– Нет, – Лариса замотала головой, – только не сегодня.

– В этом кабинете...

– Только не здесь!

– А то в прошлый раз не закончили из-за твоего майоришки.

– Вот именно, – сказала она с усмешкой.

– Что значит – вот именно?! – он развернул Ларису к себе лицом. – Что он твой, или, что мы не закончили?

– Отстань! – она пренебрежительно оттолкнула его от себя и, достав из сумочки расческу, начала причесывать разлохмаченные волосы.

Василия коробило, если женщины, с которыми он был близок, теряли к нему интерес. Он старался всегда оставлять за собой последнее слово, хотя, порой, это выглядело довольно грубо. Но Ларисе грубить не стоило. С ней еще работать и работать. Хотя...

– Ты спрашивала, чем я умерщвляю щук? – он открыл стеклянную дверцу шкафа, в котором лежали медицинские инструменты, и за лезвие вытащил из никелированного поддона скальпель. – Вот этой прекрасной вещью, – держа скальпель за кончик двумя пальцами, он покачал им словно маятником, – можно легко разрезать любое толстое брюхо. Даже, несмотря на погоны...

– А при чем здесь погоны? – Лариса отобрала у него скальпель, чтобы убрать обратно в шкаф, но Василий придержал дверцу.

– При том же, при чем и щуки, – сказал он и, наконец, нашел губами ее губы...

* * *

А еще через несколько часов в том же самом кабинете Ларису целовал уже майор Панцелютин. И она подчинялась, впрочем, не без некоторого удовольствия, его своеобразным желаниям, позволяя ласкать себя прямо на столе.

Был вечер, в управлении остались только дежурные, медицинский кабинет был заперт. Помешать или отвлечь Ларису и Панцелютина ни что не могло, и они не торопились. И он, и она были пока раздеты не полностью, но если на Ларисе осталась только одна не до конца расстегнутая блузка, то майор не снял еще с себя брюки и майку.

Он как раз приготовился сделать это, когда вдруг, сначала словно захлебнулся воздухом, а после заорал, схватив себя за живот. И Лариса с удивлением, переходящим в ужас увидела, что его белая майка ни с того ни с чего словно проткнулась в области пупка, сразу окрасившись кровью, и начала разрываться снизу вверх. А еще она увидела, как вместе с майкой разрывается и тело Панцелютина, из-за чего образовывается глубокая и страшная рана. Прямо в лицо Ларисе ударила струя горячей крови, попавшей ей в рот и в глаза, и она, зажмурившись и закрывшись растопыренными пальцами, завизжала, перекрывая рев майора, уже перешедший в хрип...

* * *

Найти предполагаемое орудие убийства майора Панцелютина помог оперуполномоченный Павелко. Скальпель валялся в снегу в нескольких метрах от здания управления напротив окна медицинского кабинета. Старший лейтенант принес его в пакетике, и скальпель сразу отправили на экспертизу. Следов крови на нем не нашли, а вот по отпечаткам пальцев на ручке установили, что принадлежат они медсестре Ларисе Федоровой.

Тут же возникла версия, что, распоров живот своему начальнику, пытавшемуся ее изнасиловать, Федорова, вымыла или тщательно вытерла скальпель, после чего выбросила его в форточку.

Версию эту поддерживал и дежуривший по управлению накануне вечером капитан. Он примчался на крики, раздававшиеся в медицинском кабинете, вышиб плечом запертую дверь и увидел полураздетую забрызганную кровью “медичку”, сидевшую на столе, а на полу - корчившегося в судорогах майора Панцелютина с выпущенными наружу кишками.

Сама медсестра ни в чем не сознавалась и вообще ничего не говорила. Если несколько дней назад многие в управлении видели, как при осмотре трупа с ней случилась истерика, то теперь на Федорову нашло что-то вроде онемения. А в управление прибыла комиссия из Москвы, и никого кроме Павелко, уже оказавшего помощь следствию, к делу не допускали...

Крымов сидел в своем кабинете за столом, перед грудой папок. Об убийстве майора Панцелютина он старался пока не думать. Здесь, вроде бы, все было ясно. Зато ох как много неясностей оставалось в “раевских делах”. В который уже раз их перечитывая, он дотошно вникал в каждую строчку, стараясь связать все смерти и вывести для себя некую общую картину, происходивших в Раево трагедий. Во всех этих делах прослеживалась одна общность - отсутствовала логика в совершении убийств.

Ну, какой, к примеру, смысл было Виктору Пряхину ни с того ни с чего убивать своего друга и его дядю? Ничем, кроме как неожиданного помешательства, этот поступок объяснить Крымов не мог. Также не представлял он, кому понадобилось убивать самого Пряхина. Не Ларисе же Федоровой. Разве что сделал это человек, которого Пряхин знал и мог выдать, – кто-то из сотрудников управления? Из них с покойным больше всех общался только сам Крымов, да еще, старший лейтенант Павелко. А, может, был еще кто-то?

Однако самой большой загадкой для Крымова оставалось происшедшее с ним самим на Раевском пруду. Его мучили два вопроса: что вдруг случилось с его зубами, и почему он чуть не умер от холода в машине Павелко? Василий уверял, что зубы он выбил, шмякнувшись мордой об лед, но сам-то Крымов хорошо помнил, что почувствовал боль раньше, то есть, когда с багориком в руках готов был помочь вытащить из лунки щуку...

Крымов не был суеверным, но, размышляя об этой истории, уже не раз назвал ее “карой небесной”. Карой за то, что он, всегда осуждавший рыболовов, сам стал одним из них. Ведь с ним не происходило ничего плохого, до тех пор, пока его не охватил рыбацкий азарт, пока ему вдруг жутко не захотелось, чтобы щука, которую подсек Василий, была обязательно поймана! И тот ее поймал, и щука замерзла в непривычной для себя среде... Когда она замерзала, чуть не замерз и он сам, а после выяснилось, что в тот же день умер от холода Ерохин.

Крымов припомнил протоколы допроса первого раевского дела, где говорилось, что застреливший свою жену из ружья гражданин Либохин, в тот же день охотился на нерестившихся щук.

Интересно, а что было бы, заколи Павелко щуку штыком, как он собирался сделать? Штыком... Виктор Пряхин был убит острым четырехгранным предметом...

На ходу надевая пальто, Крымов выскочил на улицу. Красная “Нива” как всегда стояла недалеко от входа в управление. Он открыл никогда не закрываемую старлеем переднюю дверцу и забрался в машину. Штык, которым он недавно открывал бутылку с водой, валялся все там же – в бардачке. Не мешкая, Крымов аккуратно завернул его в свой носовой платок и убрал в карман пальто. Тут его взгляд упал на лежащий на пассажирском сидении цветастый пакет.

Пакет был покрыт инеем, и завернуто в нем было что-то продолговатое, твердое и холодное. Разворачивая его, Крымов уже знал, что в нем. И он не ошибся – а в руках у него оказалась замороженная щука, причем с распоротым животом и вынутыми внутренностями...

* * *

В окошко машины легонько постучали. Крымов обернулся и увидел Василия Павелко. Несмотря на мороз, тот был без шапки и без своей меховой куртки - видимо не успел надеть.

– Что скажешь, Игорь Викторович? – переводя дыхание, спросил он, когда Крымов вылез из машины с щукой в руках. – Может, ты самогоночку искал, которой я тебя отпаивал? Так это напрасно – я давно ее выкушал...

– Василий, ты вот эту рыбину, где поймал? – Крымов поднес щуку чуть ли не к самому лицу старшего лейтенанта.

– Ну, даешь, Игорь Викторович! – ухмыльнулся Павелко. – Кто же тебе уловистые места откроет!

– Я серьезно спрашиваю, Василий! – Крымов готов был схватить его за грудки и как следует тряхнуть. Ты ведь поймал _ ее в Раево, вчера вечером, да?

– Далось тебе это Раево!

– Нет, ты ответь! – не унимался Крымов. – В Раево ловил?

– Почему это я должен кому-то отвечать? – наиграно возмутился Павелко. – И вообще, гражданин следователь, какое вы имели право чужую машину взламывать! – он вдруг вырвал рыбу из его рук и отступил, готовый к любым ответным действиям.

– Ты должен мне ответить! – шагнул к нему Крымов.

– Спокойно! Я знаю ваши зеленоватые наклонности, гражданин следователь. Вы не любите ловить рыбу, не собираете грибы, не убиваете комаров, – полушутливо говорил Павелко, шаг за шагом отступая от надвигающегося Крымова. – Но в смерти этой щучки повинен не я, гражданин вегетарианец. Я купил ее на трассе у незнакомого мужика, торгующего рыбой. Купил точно также, как и вы покупаете мясо зарезанных кем-то коровушек.

Следующий шаг он сделал не назад, а вперед из-за чего столкнулся с Крымовым грудь в грудь.

– На этом, я думаю, допрос окончен? – Павелко отступил в сторону, увернулся от пытавшейся задержать руки и, ничего больше не слушая, сел в машину и укатил.

* * *

Из электрички на платформу людей вместе с Крымовым вышло совсем немного. Одного за другим он спрашивал, как добраться до деревни Раево, но все недоуменно пожимали плечами, словно о такой и не слыхивали. Следователь уже подумал, что неправильно сориентировался по карте и вышел на остановку раньше или позже, когда молодой парнишка на его вопрос махнул рукой в сторону дальнего леса и сказал, что интересующая Крымова деревня как раз за ним. И посоветовал идти туда не напрямую, а сначала по просеке и уж потом, не переходя по мостику ручей, свернуть направо, откуда до Раево останется совсем чуть-чуть.

Чувствовался морозец. Идти Крымов старался как можно быстрей, боясь, что темнота застанет его в лесу, и он действительно заблудится. Видно было, что по заметенной снегом, петляющей среди толстых елей, тропинке, ходили редко. Сбиваясь с дороги, он пару раз проваливался в сугробы выше колен. Снег забивался в сапоги, и приходилось разуваться, чтобы его вытряхнуть. Мостика, как такового, он не нашел, но по нескольким уложенным в ряд деревьям и сырости вокруг них, догадался, что здесь и протекает ручей. Прежде чем повернуть направо, Крымов постоял какое-то время, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме ветра, шумевшего в вершинах деревьях.

Он совсем запыхался, когда вышел на опушку леса. За полем начиналось Раево. Приближаясь к деревне, Крымов подумал, что такое благозвучное название меньше всего соответствует происходящим здесь в последнее время событиям. Дай-то Бог, чтобы у них не было продолжения.

Уже издалека Крымом увидел на белой поверхности водоема темное шевелящееся пятно, оказавшееся вороной. Как только он ступил на лед, птица взлетела, держа в клюве что-то длинное, но потом уронила добычу и с противным карканьем уселась на верхушку самой высокой липы. Крымов погрозил ей кулаком, но она, словно назло, закаркала еще громче. И только после того, как он наклонился и, подняв снежный комок, широко размахнулся, ворона улетела.

В разных концах пруда Крымов насчитал восемь жерлиц. Одна из них стояла на том самом месте, где в прошлую субботу Павелко поймал щуку, и откуда только что взлетела ворона. Жерлица наверняка принадлежала старлею. Снег вокруг нее местами был в красно-желтых пятнах. Вороне, видимо, было чем здесь поживиться. Крымов сделал несколько шагов и поднял, оброненную ею, обваленную в снегу, тонкую кишку, скорее всего рыбью. И тут тишину нарушил шум приближающегося автомобиля...

* * *

Василий Павелко, по привычке оставив “Ниву” незапертой, сбежал с пригорка на лед. Оглядевшись и, как всегда, не увидев здесь ни одной живой души, он пошел по очереди проверять жерлицы. На одной живец был сорван или же сам соскочил с тройника, а на трех жерлицах окуньки оказались снулыми, и их следовало заменить.

“Поймать сегодня щуку просто необходимо, – думал Павелко, направляясь к замаскированной лунке, в которой у него в специальном кане со вчерашнего дня был припрятан живец. – Поймать и умертвить. На этот раз не обязательно протыкать ей голову штыком или вспарывать брюхо. Достаточно хорошенько шмякнуть рыбу об лед – и все дела. Но сделать это надо ближе к вечеру, лучше всего после шести, когда следователь Крымов уйдет из управления. Пусть смерть настигнет его где-нибудь на улице. Он вдруг упадет, и прохожие подумают, что человек поскользнулся, да так неудачно, что отбил себе все внутренности и сразу отдал богу душу”.

Нельзя сказать, что Павелко очень уж желал смерти следователю. К Игорю Викторовичу он относился совсем не так, как к майору Панцелютину. Вчера же, втыкая скальпель в анальное отверстие пойманной щуки, Павелко получил настоящее удовольствие. Ведь вспарывая рыбье брюхо, он, словно вторым зрением, видел, что совершается за несколько десятков километров отсюда с Панцелютиным – его соперником, обидчиком и врагом.

Как такое может быть, Павелко не знал. Но это было. Оперуполномоченный умел сопоставлять факты не хуже любого следователя. Но и кроме этого, что-то, независимое от его желания, заставляло поверить, что все, происходит с выловленной в Раевском пруду щукой, каким-то необъяснимым образом повторяется и с человеком, с которым общался “удачливый” рыбак. Так случилось с Ерохиным, так случилось с Виктором Пряхиным и, по-видимому, еще раньше – со многими другими. Так случилось и с майором Панцелютиным.

Только сегодня утром Павелко до конца осознал, какой таинственной силой обладает. Панцелютин, был мертв, но никому и в голову не могло прийти, кто на самом деле убил майора. Наоборот, для всех было очевидным, что сделала это медсестра Федорова. И только он, старший лейтенант Павелко, знал невероятную правду. И он же окончательно погубил свою любовницу, якобы найдя под окнами кабинета скальпель с ее отпечатками пальцев, который накануне сам же и выкрал.

Да, тайна была страшной, в нее невозможно было поверить, но все же еще один человек оказался очень близко к ее разгадке. И он тоже должен был умереть...

Павелко заменил последнего живца уже в сумерках. Часы показывали пятый час. Поклевка, а он был уверен, что хоть одна щука, но обязательно вздумает полакомиться предложенным ей окунишкой, могла случиться в любую минуту. Но лучше бы чуть попозже...

* * *

Крымова начала бить дрожь. В доме, куда он забрался – том самом доме покойного Григория Филиппова – было не теплей, чем на улице. Но трясло следователя все же не столько от холода, сколько от страха. Он смотрел в окно, видел колдующего над жерлицами Василия Павелко и про себя молился, чтобы, не дай Бог, тот поймал бы хоть одну щуку.

Здравый смысл говорил, что переживает Крымов напрасно, что все его предположения о якобы существующей взаимосвязи гибели в Раево людей и щук на самом деле являются ничего не значащим вымыслом. Но в то же время он осознавал, что именно в этом доме нашли свою смерть три человека. Причем точно такую же смерть, которая постигла щук, пойманных чуть раньше в местном пруду. И связывая в цепь, произошедшие в Раево события, он очень боялся, что сегодня одним из звеньев этой цепочки может стать и его смерть.

За окном совсем стемнело. Крымов подумал, что в это время всякая рыбалка должна быть закончена – все равно ничего не разглядеть. И словно в подтверждение своих мыслей, услышал, как заводится машина. Если Павелко покинет пруд, то он, пусть даже на ощупь, соберет эти проклятые жерлицы и куда-нибудь их выбросит. А там уж сообразит, что делать дальше.

Стуча зубами, он выскочил на улицу и почувствовал, что в доме все-таки было теплее. Здесь же ветерок сразу заставил начать растирать щеки и нос. Но с морозом справиться было не сложно, не особо переживал Крымов и за обратную дорогу к электричке через ночной лес. Главное – щука не поймана, Павелко уезжает, все обошлось!

Продолжая растирать лицо, Крымов спустился к пруду. Одну из жерлиц он заметил недалеко от берега, контуры еще парочки еле угадывались на фоне снежного покрова. Павелко говорил, что сделал эти орудия убийства своими руками. Крымов вспомнил, как тот, объясняя действие жерлицы, устанавливал ее у лунки, привычно протыкал крючком спинку трепыхавшегося окуня, опускал его под лед... Вспомнил, как из-за одного такого нехитрого приспособления он испытал боль, лишился пяти зубов...

Не дожидаясь, пока машина уедет, Крымов, уверенный, что с пригорка его не увидят, подбежал к ближней жерлице и наподдал по ней ногой. Та отлетела от лунки вместе с ледяными крошками, пружинка разогнулась, и катушка с леской закрутилась. Крымов схватил толстую и мокрую леску, зажал в кулаках и безуспешно попытался разорвать, при этом едва не порезав пальцы, потом со злостью перекусил и бросил, увидев, как ее конец моментально ускользнул в лунку. Туда же он отправил и катушку со стойкой.

После чего одну за другой утопил еще три жерлицы, отыскал следующую, наклонился к ней и чуть не наткнулся глазом на раскачивающуюся пружинку с флажком на конце. Жерлица сработала! К своему ужасу Крымов догадался, что маленькая катушечка медленно прокручивается и отдает воде леску, не тянувшему в глубину грузику и не живцу, а схватившей этого живца щуке. Он опустился на колени, протянул к жерлице дрожащие руки, и тут его ослепил яркий свет.

– Никак, Игорь Викторович, рыбку вздумали половить?! – Павелко осветил лунку и наклоненную над ней жерлицу, потом вновь направил фонарик на Крымова, который, щурясь, защитился от света рукой. – К тому же чужую рыбку, на чужие снасти! Зачем вам это, гражданин следователь? Вы же не рыбак!

– А я ловить и не собирался, – Крымов поднялся с колен и машинально отряхнул брюки от прилипшего снега.

– А что же – притащился сюда пельмени перебирать? – усмехнулся Павелко. Он снова посветил на жерлицу и увидел быстро крутящуюся катушку. – Подержи-ка, Игорь Викторович, – он сунул фонарик в руки Крымову, ухватил леску и ловко подсек.

Тащил он очень быстро. Крымову даже показалось, что на другом конце снасти ничего, кроме пустого крючка, нет – так легко Павелко управлялся с леской. Он освещал фонариком оконце черной воды и не знал, что делать. Будь сейчас у Крымова нож, он, наверное, перерезал бы леску. Будь он сильнее Павелко – давно набил бы тому морду и утопил бы к чертовой матери оставшиеся жерлицы. Это вряд ли окончательно решило бы проблему, но, возможно, могло отсрочить очередную трагедию.

Словно завороженный смотрел он за действиями своего сослуживца, пока тот не склонился над лункой и не запустил в нее руку. Только теперь Крымов окончательно осознал, что позволить выловить щуку ни в коем случае нельзя.

Он уже был готов броситься на Павелко, но вдруг виски его с силой сжало что-то горячее. Причем с такой силой, что Крымов закричал и, выронив фонарик, схватился за голову. Стало больно глаза. Их словно что-то вдавливало внутрь, и Крымов испугался, что они вот-вот лопнут под этим давлением.

Самым ужасным было то, что он не знал, как избавиться от боли, от этих неизвестных и невидимых тисков. Крымов отчаянно замахал руками, затряс головой, закрутился на одном месте. Ничего не помогало. Более того – он вдруг, словно подкошенный, плашмя шмякнулся на лед. Сильно ушиб правое бедро, кажется, в кровь разбил локоть. Попытка подняться не удалась. Что-то швырнуло его лицом вниз, потом приподняло и вновь швырнуло. Ничего не видя, Крымов стал шарить руками вокруг себя, стараясь за что-нибудь зацепиться. Пальцы наткнулись на какой-то узкий длинный предмет. Он зажал его в кулак и, словно змея, извиваясь все телом, стал бить по воздуху и по льду, пока вдруг не услышал рядом сдавленный вскрик...

Фонарик не так ярко, но все еще горел, когда Крымов открыл глаза. Он взял его в левую руку – правой лучше было не шевелить, и кое-как поднялся на ноги. Посветил вокруг. Павелко, вытянувшись в струнку, лежал на боку. Все лицо его было измазано чем-то черным. “В Раево каждый раз кровищи – по щиколотку!” – вспомнил Крымов слова старшего лейтенанта.

– Чем же это я тебя? – вслух спросил он у трупа и тут увидел рядом с лункой щуку. Она была какая-то тонкая, и, с виду, намного меньше по весу той, из-за которой он лишился зубов. В уголке приоткрытой пасти торчал тройник, ведущая от него, скрученная в кольца леска, обмоталась вокруг поваленной жерлицы. В глаз рыбы было воткнуто что-то длинное, вернее, она была буквально пригвождена этим ко льду. Крымов присел на корточки, посветил на загадочный предмет и узнал в нем тот самый четырехгранный штык, который он вытащил из бардачка машины Василия Павелко...

* * *

Впервые на Калитниковском, или как его называют в народе “Птичьем” рынке Крымов побывал еще мальчишкой – дошкольником. Он вспомнил, что тогда ему не понравилось здесь все: царившие на рынке запахи, шум, толчея. Не понравилось, что отец, не спрашивая, хочет он того или нет, поднимал его под мышки и чуть ли не вплотную приближал к стеклам аквариумов, за которыми сновали многоцветные рыбки, и подолгу держал так. Ему было неудобно, иногда даже больно, рубашка постоянно выбивалась из штанов, и отец, каждый раз ее заправляя, говорил, что сын у него неряха и шаляй-валяй.

Крымов вспомнил, как у него устали ноги, и как он сказал об этом отцу, но тот велел прекратить хандрить и все водил и водил его по рядам, разговаривал с продавцами, приценивался и почему-то всегда оставался недовольным. То и дело отец спрашивал у маленького Игорька, хотел бы он завести рыбок или черепаху, а может быть попугая или собачку, но тот только пожимал плечами. Заводить он никого не хотел – ему было очень жалко всех этих несчастных зверюшек, продаваемых хозяевами.

На самом деле, Игорька больше интересовало, к примеру, смогут ли рыбки в аквариуме, собравшись вместе и разогнавшись, пробить стекло, или через сколько минут хомячок перегрызет своими острыми зубками железный прутик на решетке, и легко ли будет собаке-пуделю перекусить ошейник... К его радости, отец тогда так ничего, кроме двух стаканов жареных семечек, и не купил.

И вот Крымов во второй раз в жизни оказался на “птичке”. Шла первая неделя апреля. Солнце пригревало вовсю, и, судя по тому, как были одеты прохожие, о зиме в Москве уже давно забыли. Толкаясь среди посетителей рынка, Крымов десять раз успел пожалеть, что послушал жену и, выходя из дома, под кожаную куртку одел еще и шерстяной свитер. Куртку он давно уже нес в руках, но все равно то и дело вытирал от пота лоб.

Крымов злился. Вот уже в третий раз он обходил ряды с рыболовными принадлежностями и все никак не мог найти то, что ему было нужно. Поинтересоваться же этим предметом, во второй раз он не решался. Вполне хватило первой попытки, когда на вопрос, у кого можно приобрести электроудочку, седовласый продавец поплавками мрачно посоветовал немедленно убираться ко всем чертям, пока его здесь же не кастрировали.

Про существование электроудочек Крымов узнал из одного рыболовного журнала. В статье про живописное и некогда богатейшее рыбой озеро, рассказывалось, как в последние годы оно оказалось практически опустошенным и загубленным браконьерами. Автор статьи называл электроудочки, которыми пользовались браконьеры, по-настоящему варварским изобретением, уничтожающим и молодь, и взрослых рыб. Как раз для этого ему и нужна была электроудочка.

Нет, он не стал ненавистником природы, хотя во время своей долгой болезни частенько вспоминал слова Павелко о ее враждебности человеку. Заболел он после последнего посещения Раево – заработал тяжелейшую двустороннее воспаление легких, да еще и с осложнением на сердце. Три недели провалялся в больнице, потом долечивался дома...

Павелко во многом оказался прав, и даже подтвердил эту правоту своей собственной смертью. Крымов не считал, что убил своего напарника. Он заколол только щуку, а уж с рыбаком расправилась какая-то другая, неведомая сила. Возможно сама Природа.

Что стало со старшим лейтенантом Павелко, никто так и не узнал. Тогда в Раево, увидев лежащих рядом трупы человека и щуки, Крымов долго еще сидел на льду и не мог прийти в себя. А потом принял самое простое, как ему казалось, решение: одну за другой утопил оставшиеся жерлицы, затащил тело Павелко в тот самый злополучный дом и закопал его в подполе. После чего сел в “Ниву”, доехал до Москвы и, оставив машину на одной из малолюдных улиц, вернулся домой. А на следующее утро “скорая” отвезла Крымова в больницу – несколько часов на холоде дали себя знать.

С тех пор прошло три с лишним месяца. На днях Крымов должен был вновь приступить к своим служебным обязанностям. Но прежде он собирался сделать одно очень важное для себя дело, а для этого ему необходима была электроудочка.

Он, наверное, долго бы еще слонялся без толку, если бы наконец не понял свою ошибку – спрашивать про запрещенное орудие лова надо было не у поплавочников и мормышечников, а у торгующих сетями. Вскоре он покидал рынок, унося “прибор”, представляющий собой маленькую коробочку-трансформатор с проводками и сачок на длинной ручке...

* * *

– Дяденька, много наловили?

Крымов вздрогнул, оглянулся и увидел на берегу паренька лет двенадцати. Паренек, явно пришедший сюда из какой-нибудь ближайшей деревни, был в кепке, длиннополой серой телогрейке с подвернутыми рукавами и в болотных сапогах, неровно обрезанных один ниже другого. В руках он держал длинную палку. Крымов, сидящий в одноместной резиновой лодке, только что выгреб на середину водоема. В это время здесь, в Раево, он никак не ожидал повстречать хоть кого-то. Тем более не собирался с кем-то разговаривать.

– Клюет рыбка-то? – снова крикнул паренек.

– Да нет, – недовольно отмахнулся Крымов, – ничего здесь не клюет. – Он выдвинул вперед ручку сачка, которую со стороны можно было принять за удочку, и, наклонившись, сделал вид, что возится со снастью.

– А вы на что ловите?

– На чернобыльника, – буркнул Крымов и повернулся к парню спиной.

– Вы бы лучше на красного навозного червячка попробовали, – не унимался тот. – Я вчера в Богачево знаете, каких плотвиц на червя натаскал! Во!

Вместо того, чтобы обернуться и узнать, что означает это “Во!”, Крымов взялся за весла и потихоньку стал грести к противоположному берегу. Лодка казалась ему ненадежной, готовой в любую минуту дать течь или предательски перевернуться. И все вокруг: вода, деревья на берегу, каждый дом и двор деревни тоже казались Крымову угрожающе-враждебными. Наверное, потому, что сам он ненавидел эту деревню и этот водоем. Потому, что вот-вот готов был опустить в воду сачок с электропроводами и включить убийственный для обитателей пруда ток, а после поджечь один из домов. И будь его воля, он, возможно, сделал бы так, чтобы Раево вообще перестало существовать, чтобы о нем все забыли.

Крымов не знал, есть ли где-нибудь еще такие места, такие зоны, такие вот водоемы, обитатели которых обладают невероятной способностью отвечать человеку тем же, что сам он предназначал для них. Раевская щука ни на секунду не оставалась перед людьми в долгу. “Око за око, зуб за зуб” – вот что приготовила она рыболовам. Он разгадал эту тайну большой ценой, и только он должен был справиться с этим ужасом, с этим проклятием...

– Дяденька, вы лучше в верховье плывите, – вновь донесся до него звонкий детский голос. – Там рыбы больше должно быть.

“Вот прилепился-то! – с досадой подумал Крымов. – Что ему, поговорить больше не с кем? Обязательно ко мне приставать?”

Он медленно развернул лодку, чтобы как-нибудь погрубей ответить парню, но тот уже куда-то подевался.

– Эй, пацан! – негромко позвал Крымов. – Куда, говоришь, плыть-то?

Назойливый советчик словно испарился, и теперь Крымову не понравилось уже и это. Он огляделся, напрасно надеясь увидеть хоть одну живую душу. Над деревней нависла тишина. Не слышно было ни лая собак, ни щебетания птиц, ни даже отдаленного карканья ворон. Крымову стало не по себе и очень захотелось прямо сейчас оказаться как можно дальше от этого места...

* * *

Антоха Дурандин приходил в Раево уже четвертый день подряд. И с каждым днем у него было все больше шансов добыть настоящую рыбу. То есть щуку. Окуньков и плотвичек он неплохо ловил на удочку и у себя в Богачево. А вот щука там не водилась.

Отец рассказывал, что раньше неплохо клевала щучка в Раевском пруду. И еще про тот пруд шла молва, что с давних времен обитала в нем огромная и загадочная щучища-маманька, считавшаяся среди местных жителей хранительницей всего живого в округе. Но однажды злой человек погубил ее, после чего вся щука в Раево перевелась.

Оказывается, ошибался отец. Антоха сам, своими глазами, вот уже три раза видел эту удивительную рыбу, знакомую ему раньше только по картинкам, да по кино. Она поднималась вверх по впадающему в Раевский пруд ручью и грелась там, на прогреваемом солнцем мелководье.

В первый раз, не успел Антоха обрадоваться тому, что увидел настоящую живую щуку, как она, похоже, испугавшись упавшей на нее тени, взмутив воду, стрелой ушла на глубину. Ожидая ее возвращения, он часа два просидел на берегу, но вновь увидел пятнисто-зеленоватую хищницу только на следующий день. Не мешкая, Антоха схватил с земли камень и бросил в рыбу. Он был уверен, что попал, но, когда муть рассеялась, ее и след простыл.

Вчера щука, словно дразня его, снова спокойно стояла на том же самом месте, недалеко от берега. Теперь Антоха решил оглушить ее палкой. Но или он был неточен, или рыба оказалась хитрее...

И вот сейчас у него в руках была не просто палка, а что-то наподобие остроги, железные зубья которой заменяли накрепко примотанные проволокой к ее концу две вилки, выкраденные Антохой в школьной столовой. Сегодня он сбежал с последнего урока, чтобы пораньше прийти сюда и, наконец, победить неуловимую рыбину.

Он увидел щуку, как всегда, застывшую на мели всего в метре от берега, и тоже замер. Ее плавники еле заметно шевелились, а выпученные глаза, казалось, осуждающе смотрят на него. Не отрываясь от этих глаз, Антоха начал плавно поднимать острогу. Щучий хвост дрогнул, затем слегка вильнул, и рыба медленно стала разворачиваться. Антоха, размахиваясь, подался вперед, и как только щука поплыла, швырнул острогу, и она воткнулась в дно прямо перед рыбьей мордой.

Щука, разметав хвостом брызги, метнулась в обратную сторону и оказалась зажатой сапогами, прыгнувшего в воду Антохи. Не медля ни секунды, парнишка подхватил ее под жабры и выбросил на берег...

Домой Антоха не торопился. Прежде надо было высушить одежду, да и подкрепиться не мешало. В кармане телогрейки у него были спички, кусок черного хлеба, завернутая в газетный кулечек соль.

Все время, пока парнишка собирал дрова, разводил костер и ждал, когда он прогорит, щука оставалась в ручье на кукане, сделанном из ивового прутика. И только после того, как на красные угольки костра лег серый невесомый пепел, Антоха вынул щуку из воды, стряхнул с нее капли, потом, не потроша, натер солью и стал держать над углями...

Он очень любил есть рыбу полусырой, когда она только-только начинала покрываться аппетитной поджаристой корочкой...

* * *

О том, что надо было бы оставить хоть один кусочек рыбы, чтобы принести домой и угостить мать, Антоха подумал, только когда бросил последние обглоданные косточки на угли костра.

“Вот жадина-то! Теперь ведь никто, совсем никто не поверит, что я щуку добыл! – сразу расстроился он. – А, может, она там не одна была? Вдруг мне еще разок повезет?”

Вместо щуки он увидел на мелководье прибитую к берегу и раскачивающуюся на волнах резиновую лодку. Хозяина резинки, с которым он не так давно разговаривал, ни в ней, ни где-либо на берегу видно не было.

“Утоп он что ли?” – подумал Антоха и направился на поиски незнакомца. Обойдя пруд, но так никого и не встретив, он вернулся к покинутой лодке и без труда вытащил ее на берег. С виду лодка была совсем новой, правда дно и борта ее были испачканы чем-то грязным, но это легко было отмыть.

Внимание Антохи привлекли сачок с проводами, присоединенными к коробке, похожей на аккумулятор. Антоха почесал затылок и вспомнил, что видел нечто похожее у приятеля отца, приезжавшего к ним осенью.

“Да это самая настоящая электроудочка! – догадался парнишка и схватил прибор. – Отец и дружок его такой вот удочкой за ночь целый мешок рыбы в Богачевском пруду наловили. Правда, их за это потом свои же деревенские рыбаки здорово отметелили. Но я-то ведь никому ничего не скажу! – глаза Антохи заблестели. – Ни про лодку не скажу, ни про электроудочку. Сейчас спрячу все в лесу понадежней, а завтра же с самого утра, пока все спят – сюда на рыбалку. Вот здорово!”

Опубликовано:

в книге "Криминальный клев" , серия "Библиотека "Искателя" - 2000;

в журнале "Сокол" № 4 - 2008

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы, этот рассказик не фантастический, и кровище в нем нет. Наверное, многие его читали, так как он публиковался раз пять, в том числе в Нижнем, Липецке и Минске.

С уважением,

Евгений Константинов

В борьбе с браконьерством

(рассказ)

Какуев возвращался на рыболовную базу. Неторопливые взмахи весел легкими рывками продвигали лодку вдоль берега в полусотне метрах от торчащих над водой плоских стеблей шершавой осоки.

Места здесь были щучьи. Чтобы не упустить возможность поймать хотя бы еще одну рыбину, Какуев распустил дорожку – забросил воблер как можно дальше в сторону, противоположную движению лодки, пристроил спиннинг поперек борта кормы и теперь, неспешно гребя, не отрывал взгляда от его кончика. Прозевать поклевку было невозможно. Уж в этом-то деле Какуев, как он сам говорил, не один пуд вяленых щучек съел.

В тот момент, когда нижний край мандаринового солнца коснулся кромки темнеющего вдали леса спиннинг вдруг начал плавно сгибаться. Бросив весла и схватив спиннинг, Какуев размашисто подсек и почувствовал упругую тяжесть. Почти сразу со стороны берега, там, где только-только разгорелся костерок, послышался звон колокольчика.

- У какого-то лопуха-доночника тоже клюнуло, – подумал Какуев, лихорадочно вращая катушку. По натяжению уходящей в сторону лески, трофей предполагался серьезный. Правда, было непонятно, почему рыба тянет не на глубину, а на мель, к берегу. К тому же леска явно поднималась к поверхности, и можно было ожидать, что рыба вот-вот покажется из воды. Но Кукуев был готов к любым неожиданностям в борьбе с подводным соперником.

- Эй, на лодке, не так активно! – вдруг донеслось с берега. – Вы мою доночку подцепили.

- Тьфу, дьяволизм! - Какуев в сердцах рванул спиннинг на себя и... на том конце снасти обозначилась явная слабина. Леска у доночника была ощутимее толще, чем у него на спиннинге.

- Послушай, парень, вытаскивай донку поосторожней. У меня на ней где-то там воблер очень дорогой висит. Фирменный, – крикнул Какуев, а про себя решил, что впредь будет «дорожить» только на плетеный шнур, против которого никакие доночники не выстоят.

- Ну, что там? – спросил он, направляя лодку к берегу, и налегая на весла, будучи уверенным, что, если даже воблер не остался в воде, вытащивший его рыбачишка, обязательно прикарманит драгоценную приманку. – Ну, как?

- Подплывайте на костер, целехонек ваш фирменный.

Не веря в такую удачу, Какуев ткнул лодку носом в песок и почти подбежал к «рыбачишке», которым оказался дедок лет под семьдесят. С воды же его голос казался, чуть ли не как у подростка.

- Сколько ж такой сувенирчик стоит? – уважительно поинтересовался дедок, отдавая Какуеву приманку, которую осторожно держал двумя пальцами.

- Да уж, наверное, поболе, чем все твои донки вместе взятые, – Кукуев, в отбрасываемых огнем бликах, со всех сторон внимательно рассмотрел воблер, словно за короткое время пребывания в чужих руках тот мог понести урон.

- Может, и поболе, – не стал возражать рыбак. – А че на ваш водлер-то клюнуть-то можно?

- Ха, на этот, как ты его называешь, водлер, это тебе не на донки ловить!

На водоеме Какуев редко хвастал уловом перед другими рыбаками или даже перед туристами. Логика его была проста: сегодня этот чайник увидит, что в водоеме рыба есть – завтра займет твое самое лучшее место. Поэтому на традиционный вопрос «Как успехи?» делал кислое выражение лица и обреченно докладывал, что, мол, еле-еле от нуля ушел. Но сейчас очень уж ему захотелось показать этому рыбачишке-доночнику, что настоящие рыболовы не на раскладных стульчиках штаны просиживают, на колокольчики уставясь, а без устали работают веслами, вдыхая свежий от брызгающих волн воздух и зарабатывая поклевки своими мозолями и мастерством.

Он подошел к лодке, отвязал кукан с прицепленными двумя килограммовыми щучками, и судачком покрупнее и понес улов на обозрение – пусть позавидует. Однако дедку было не до завидований. В отбрасываемом костром свете Какуев увидел, как тот, подняв вверх руки и то и дело приседая, медленно и очень плавно выбирает леску, кольцами ложащуюся на песок. Он кого-то тащил, и этот кто-то вынуждал рыбака податливо реагировать на неслабые рывки, отчего леска ненадолго ускользала в воду, после чего вновь аккуратно выбиралась.

И вот уже метрах в трех от берега раздался мощный двойной всплеск, и еще один и... судак раза в два с половиной побольше того, который висел на кукане, был плавно выведен на гладкий песок.

- Вот это повезло... вам! – не без зависти прокомментировал Какуев. – И на что же этот оковалок взял?

- Сегодня клыкастенький лучше на ершика поклевывает, – спокойно ответил дедок и, к огромному удивлению, подсадил судака к еще двум почти таким же экземплярам, предварительно вытянутых из глубины на мощном (не то, что у Какуева) кукане.

- А обычно, и на окунька, и на плотвичку, да и вообще на все хапает. Вот только местечко надо правильно выбрать. Ведь он же каждый день на новых местах охотится. То есть, почти на тех же самых, но с той лишь разницей, что...

Дальше Какуев слушать не стал, а бросив лишь короткое: «Извините, мне пора лодку сдавать», – забрался в свою посудину и поспешил на базу.

- Вот ведь старый хрыч! Места он, видите ли, знает! – Сидя за рулем «Наденьки» – так Какуев называл свою «девятку», он никак не мог смириться с триумфом обловившего его рыбачка. Машина неслась к ночной Москве. Какуев знал, что, вернувшись домой, первым делом традиционно маханет без закуски сто граммов. И прежде, чем окончательно расслабится, быстренько разделает судака и щучек, придав им товарный вид, и уберет рыбу в холодильник, чтобы назавтра отдать Семену – его неизменному посреднику по продаже в рестораны свежей рыбы.

Нет, целеноправленно этим бизнесом Какуев не занимался. Но, как он любил говорить: «Своим рыбацким мастерством я отбиваю вынужденные расходы». По правде говоря, расходы по сравнению с доходами были не так уж и велики. То есть, целью нажиться на любимом увлечении Какуев не ставил. Азарт борьбы с вываживаемой рыбой превышал все. Но!

Если уж вдруг, охотясь со спиннингом за судаком где-нибудь на Оке под Каширой, Какуев вдруг видел, что после подозрительной проводки на леске оказывалась характерная слизь, то поролоновая рыбка моментально заменялась на конкретную мощную багрилку, и уже через пару часов рюкзак сметливого спиннингиста под завязку набивался отборными лещами. От которых он, впрочем, очень скоро избавлялся на обочине Каширского шоссе, получая взамен довольно немалое количество бабулек.

Не брезговал Какуев и рыбкой, вынутой из браконьерских сетей. А почему бы собственно, не изъять рыбу, попавшуюся в незаконно расставленную сеточку, когда эта сеточка оказалась на пути Какуевской поролонки? Но, ох, как же однажды отмолотили его те самые браконьеры-промысловики, от которых Какуев так и не смог убежать с зажатой под мышкой «изъятой» щукой. Ну, да ничего, щучку-то у него забирать не стали. А она потянула аж на двенадцать кило! И в ресторан пошла втридорога, как уникальный экземпляр. Так что бабульки отбились и на лекарство, и даже на пару импортных воблеров.

Но как же после того случая с дюжинной щукой Какуев возненавидел браконьеров-сеточников, а вместе с ними и всех, кто ловил не на такую высокоспортивную снасть, как спиннинг!

Давя на газ Какуев распалялся тем сильнее, чем ближе подъезжал к столице: «Этот старый хрыч обловил меня раза в два. И ведь, наверняка, дедку сегодня просто повезло. А на самом деле, ничтоже сумняшеся, ставит он сеточки и потягивает из них рыбку. Мою рыбку! Вот ведь какая несправедливость! Я ловлю чисто по-спортивному, а эти... Эх!!!»

Он остановил «Наденьку» метрах в двухстах от дома на перекрестке, где круглосуточно работали парочка палаток, где своим клиентам водка отпускалась без проблем. Какуев взял традиционный пузырь и, идя к оставленной у обочине машине нос к носу столкнулся с молодым парнем, сгорбившимся под тяжестью рюкзака и держащим чехол из которого торчала круглая сетка подсачека.

- Никак рыбы полный рюкзак наловил? – спросил Какуев.

- Подлещичек, – улубнулся парень.

- И чего?

- Давно такого клева шикарного не было. И подлещичек-то мерный – во! – Парень классическим рыбацким жестом развел руки, показывая, что подлещички тянули никак не меньше килограмма.

- Ну-ну, – хмыкнул Какуев и сел в машину.

Парень пошел своей дорогой, а он зло сорвал с бутылки крышку и приложился к горлышку. Ехать до дома оставалось три минуты, а гибэдэдэшники здесь, как правило, не показывались.

- Вот халявщик, – никак не мог успокоиться Какуев. – Клев, видите ли, у него шикарный. Наверняка, на «телевизоры» всю рыбу-то поймал. А удочки так, для отвода глаз. Э-эх!

Он рывком тронул «Наденьку» с места, и тут же, оглушенный милицейской сиреной и освещенный сзади фарами дальнего света, нажал на тормоз. Не прошло и пяти секунд, в течение которых Какуев достал из кармана куртки документы на машину, а заодно и две сотни рублей, как в окошко слева настойчиво постучали. Он распахнул дверцу, выскочил из машины и нос к носу столкнулся с... настоящим кошмаром.

Огромный, жирный, красномордый, лоснящийся от пота инспектор ГИБДД, словно Пизанская башня, навис над ним, уперев в бока кулачищи и брезгливо поводя мясистым носом.

- Все оправдания – бесполезняк, – сказал инспектор зловеще. Выпятив живот и не оставив возможности для маневра, он заставил Какуева отпрянуть и сесть обратно на водительское сиденье. После чего неожиданно ловко нагнулся в машину, на мгновение прижав Какуева к спинке, протянул руку и схватил лежавшую на соседнем сиденье бутылку.

- Вот она – твоя погибель! – Инспектор потряс початой посудиной над моментально начавшей седеть головой Какуева. – Крандец тебе, чайничек!

Какуев, хоть и попадал, порой, в похожие на эту ситуации, но никогда еще ему не становилось так пакостно, оттого, что должно было произойти в дальнейшем.

- Командир, – взмолился он, – пойми, – достало все! Эти халявщики оборзели просто...

- Кого это ты халявщиками называешь?! – прервала его «Пизанская башня».

- Командир, командир! – Какуев поспешил внести ясность. – Да я, вишь, – рыбак! То есть рыбу по-спортивному ловлю. На спиннинг. А эти, вишь, сеточники, да телевизорщики, да инспектора... рыбные, то есть рыбинспектора! Оборзели браконьеры!!!

- Ну?

- Здесь, вишь, отмахаешь на веслах в поте лица километров тридцать. Поймаешь пару щучек. А эти сеточники...

- Тоже рыбку кушать хотят, – вставил инспектор.

- Да, я-то – по-спортивному! А они... Да я их сетчонки, как только подцеплю, сразу ножичком – вжик. В борьбе, так сказать с браконь…

- Что? – “Пизанская башня”, казалось, вот-вот обрушится на Какуева. – Так, может, это ты мою сеточку-крохотулечку-двухсотметровочку ножичком повжикал, а?! Ты где их вжикаешь-то?

- На Можайке...

- Что? На моей любимой Можайке! Ну, чайничек, тебе теперь ох как долго за рыбкой на своей татчонкой ездить не придется.

- Командир! Брат!! – вновь взмолился Какуев. – Я же не знал, что там твоя снасть может быть поставлена. Прости, если это я. Я возмещу. Все кушать хотят. Давай договоримся. Я возмещу, – он протянул инспектору зажатые в кулаке двести рублей.

- Ну, ты обнаглел! – мордатое лицо инспектора чуть ли не умилилось от доселе невиданной наглости, проявленной чайником. – Вот такое же достоинство, – жирный палец брезгливо ткнул в две сотенные, – но только зеленого цвета. И ни центиком меньше, и ни секундочкой позже. Понял?

Какуев понял. Торговаться было бесполезно. Торговля могла только обозлить и увеличить цену отмазки.

- Все, командир! Все будет! Я отсюда буквально в одном квартале живу. Пять минут и ни секундочкой позже.

- Права давай, и поехали, – велел инспектор.

Через три минуты Какуев остановил Наденьку напротив подъезда своего дома. Инспектор встал за ним почти впритык.

«Вот попал, так попал! – скрежетал зубами Какуев, поднимаясь в лифте на свой этаж. – Да еще на такого зверюгу. К тому же еще и браконьера-сеточника! Двухсотметровочка, видите ли, у него, крохотулечка! Э-эх, я бы ему…»

И тут Какуев вспомнил своего приятеля – Леху Птицина, который каждого инспектора ГИБДД считал своим личным врагом. Почти при каждой их встрече Птицин хвастал, как «вылечил» очередного врага. В бумажнике у него всегда лежало несколько купюр, номера которых были записаны на отдельной бумажке. И когда его останавливали за нарушение правил, Птицин совал инспектору меченую взятку, а когда его отпускали восвояси, звонил в дежурную часть ГИБДД и преспокойненько того закладывал. Приятель называл это борьбой со взяточничеством.

«Ну, браконьерище, сейчас ты у меня получишь!» – принял решение Какуев.

Еще через три минуты он вручил в толстую лапищу две купюры по сто долларов. Тот брезгливо засунул их в карман и, возвращая хозяину водительские права, наставительно сказал:

- Чтобы впредь за рулем – ни-ни! И с сеточками на Можайке поаккуратней.

- Ага, – кивнул Какуев и задержал взгляд на бляхе, висевшей на груди инспектора. Потом немного отошел и вгляделся в номер его машины, с удовольствием отмечая, что инспектор насторожился.

- Вот и все, – сказал Какуев, повернувшись к «Пизанской башне». – Номер на твоей бляхе я запомнил, на тачке тоже.

- И чего?

- А то, что сейчас я иду домой и звоню в твою главную инспекцию. Баксы-то помечены. И номерочки их записаны. Вот, – Какуев вытащил из кармана брюк листок бумаги и помахал им перед носом инспектора.

- Ах ты!

Какуев проворно увернулся от протянутой к нему ручищи, подбежал к подъезду, быстро набрал код и распахнул дверь.

- Погоди, брат! – возопил не сумевший его догнать инспектор. – Давай договоримся! Все кушать хотят…

- Вот тебе, браконьерская морда, – Какуев показал инспектору средний палец, нырнул в подъезд и захлопнул дверь.

Это был момент полного торжества. Инспектор был подавлен, раздавлен, уничтожен. А Какуев готов был прыгать от восторга, глядя в дверное окошко, как «Пизанская башня» что-то кричит, размахивает руками… Он открыл дверь, только когда инспектор садился в свою машину.

- Ты мне еще попадешься! – крикнул тот и, выбросив из окна какие-то бумажки, умчался в ночь.

«Теперь только бы номера его тачки и бляхи не забыть, – думал Какуев, торопясь в свою квартиру. Но, взявшись за телефонную трубку, вдруг вспомнил упавшие на дорогу бумажки. – Так это же он от улик избавился. От моих баксов!»

Какуев метнулся к окну и с высоты двенадцатого этажа увидел, что к его «Наденьке» приближается сгорбившаяся под тяжестью рюкзака фигурка. Похоже, это был тот самый рыбачек, с которым он недавно столкнулся у палатки. Поравнявшись с машиной, рыбачек вдруг приостановился, шагнул влево, наклонился и что-то поднял.

- Эй! – заорал Какуев, – Эй, положь на место!

Рыбачек задрал голову, и вдруг, несмотря на заметную тяжесть рюкзака, припустил бежать.

Выскочив из подъезда, Какуев увидел лишь удаляющийся от остановки автобус и пустынную улицу. Рыбачек, конечно же, был в этом автобусе, а Какуев только сейчас понял, что ключи от «Наденьки» так и остались лежать рядом с телефоном…

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вовкин сын, привет!

Продолжение "Щучьего племени" - "Криминальный клев" (выложено). Есть мысль писать продолжение истории, чтобы получилась полноценная книга, но пока силов нет.

Priest, специально для тебя выкладываю "Живцы", правда, возможно этот рассказ знаком по предыдущим публикациям.

Чуть позже выложу "Налимью погодку".

Кому интересно - Сокол вроде бы порадовал, что собирается тиснуть в газете вашего изумительного города моего "Витулю".

С уважением,

Евгений Константинов

Живцы

(фантастический рассказ)

Густые заросли крапивы, казалось, делали подступ к реке невозможным. Максим и Вовик в нерешительности остановились перед этой ярко-зеленой преградой.

– Обходить надо, – поежившись, сказал Вовик, глядя на враждебно ощетинившиеся жгучими волосками, крупные листья.

– Не спеши, может Станислав скрытые тропки знает, – Максим оглянулся на отставших Стаса и Ольгу. Те приблизились, продолжая о чем-то оживленно болтать.

– Почему стоим, отцы? – бодро спросил Стас. – Вперед!

– А что, обходить не будем? – изумился Вовик.

– Ни в коем случае! Мы итак самый клев пропустили. – Стас уверенно подошел к живой зеленой стене и углубился в заросли. Привычно прикрывая лицо выставленными вперед локтями, он наступал сапогами под самый корень стеблей крапивы, и те медленно, как бы нехотя, падали, постепенно образовывая что-то похожее на проход. – Эй, не отставайте! Через каких-нибудь пятьдесят метров мы достигнем желанной цели нашего путешествия.

Ребята, видя решимость своего предводителя, один за другим, Ольга – последняя, вошли в коридор, созданный его стараниями.

– А – черт! Я уже обкрапивился! – сразу завопил Вовик.

– Спокойнее. Думайте только о хорошем, – весело сказал Стас. И тут же сам стал ругаться и слюнявить обожженные пальцы. От злючей крапивы ему, идущему впереди, доставалось больше всех. Но он давно привык к подобным пустякам и старался не обращать внимания на ожоги. Стас знал, что через две-три минуты ополоснет руки холодной речной водичкой, и все будет в порядке. Он приехал на РЫБАЛКУ!

Все трудности и неудобства, которые возникали во время этого замечательного занятия, не значили ровным счетом ничего по сравнению с получаемым им удовольствием при поимке одной единственной рыбки. И даже размер улова для Стаса практически не имел значения. Он был фанатиком самого процесса рыбной ловли и особенно – ловли на спиннинг.

Среди друзей и знакомых он слыл неутомимым и даже немного чокнутым рыбаком-энтузиастом, готовым ради своего увлечения пожертвовать любыми благами. Стас никогда не уставал спорить с каждым, убеждая, что рыбалка – лучшее в мире хобби, что только благодаря ей, вот уже на протяжении многих лет лично его минуют все болезни, все жизненные неурядицы и так далее и тому подобное. "На рыбалку надо чаще ездить, и все будет в порядке", – не уставал повторять он, искренне в это веря.

Инициатором сегодняшней поездки, конечно же, был Стас. Позавчера в гостях у Максима он так красочно, с таким вдохновением поведал присутствующим о последней успешной вылазке со спиннингом на Москву-реку в окрестности Звенигорода, что у многих от зависти загорелись глаза. Он призывал всех в ближайший же выходной выбраться на природу и рассказывал о том, каких двух здоровенных щук удалось ему вытащить и о том, какую тяжесть успел почувствовать, прежде чем поистине огромная "дура" оборвала японскую леску, скольких сумел "выдрать" окуньков, и какой красавец-голавль, тоже позарившийся на блесну, сошел у самого берега...

Максим, чей день рождения праздновали, первый решил составить Стасу компанию и с не меньшей горячностью, принялся агитировать друзей присоединиться к ним. В конце концов, поехать на рыбалку захотелось всем.

Но на следующий день выяснилось, что у большинства вчерашних энтузиастов пропало всякое желание вставать ни свет, ни заря, тащиться куда-то, а потом еще вечером возвращаться на электричке в духоте и толкотне. Не изменили решения ехать со Стасом лишь Максим, его младшая сестра Ольга и Вовик.

Для Ольги рыбалка, как таковая, имела второстепенное значение. Вот вырваться из надоевшей Москвы – другое дело. Да и главный заводила – Стас, понравился девушке, и она хотела бы поближе с ним познакомиться.

Вовик же мечтал половить хищную рыбку, но не спиннингом, а на живца. Сейчас, идя вслед за Стасом и увертываясь от наклоняющихся стеблей крапивы, он пристал к нему с просьбой рассказать, много ли на речке тихих глубоких заводей, и где лучше всего начать ловлю.

– Хороших мест здесь предостаточно, – отвечал Стас. – И ниже по течению и выше, за поворотом. Начинай где хочешь. Но я хотел бы знать, кого ты в качестве живца собираешься использовать?

– Сначала – лягушонка – их здесь много прыгает. Потом попробую на удочку мелкую плотвичку поймать.

– Правильно! Плотвичка, как живец – самое то.

– Стас, когда этот маразм кончится? – крикнул Максим, подотставший вместе с сестрой. – Я уже всю морду лица обкрапивил!

– Можно сказать, уже кончился, – Стас обернулся. – Ольга, ты как там?

– Отлично!

– Молодец, – улыбнувшись, он продолжил путь вперед. Стаса, сопровождавшая его компания, вполне устраивала, хотя он и понимал, что серьезной рыбалки сегодня не получится. Приехать на речку неплохо было бы с первой электричкой, чтобы начать ловлю на самой зорьке. А сейчас солнышко уже вовсю пригревает, и поэтому хищник будет брать вяло. Еще и девушке придется внимание уделять, объяснять, как ловить, и где, и на какие блесны.

Правда Ольга тоже понравилась Стасу, особенно тем, что доброжелательно отнеслась к его увлечению. Далеко не все его друзья проявляли к рыбалке такой интерес. Когда Ольга подтвердила свое обещание, данное вроде бы в шутку, поехать с ними на Москву-реку, Стас очень удивился и в тоже время обрадовался. В электричке он присмотрелся к девушке повнимательнее и был почти покорен ее веселым смехом и обаянием.

Он привез друзей на проверенные места в надежде, что клев сегодня будет хороший, что они обязательно сварят уху и неплохо отдохнут. Начать рыбачить Стас решил на своем любимом месте и сейчас пробирался через крапиву, чтобы до минимума сократить к нему подход.

Вот и заводь, живописнейший вид которой заставил ребят забыть и о зарослях крапивы, и обо всем другом, кроме предстоящей рыбалки. Чуть правее в Москву-реку втекал небольшой быстрый ручеек. В его прозрачной воде было заметно мелькание шустрых плотвичек. Под недалеким противоположным берегом на замедленном течении ребята увидели, расходящиеся по воде круги только что плеснувшейся рыбы. Максим даже зачмокал от удовольствия, предвкушая, как забросит и проведет блесну вдоль полоски осоки, где ее обязательно должна поджидать щука.

– Вот здесь в прошлый раз какая-то "дура" у меня леску 0,33 оборвала, – сказал Стас. – Это одно из самых лучших мест. Вовик, рекомендую тебе отсюда никуда не уходить. Мы со спиннингами часика два порыскаем и вернемся, а ты к этому времени смело можешь дрова заготавливать для костра, – будем уху варить.

– Здорово! – сказала Ольга. – Давайте побыстрей начнем!

Ребята сбросили рюкзаки и стали собирать снасти: Стас и Максим – спиннинги, а Вовик – бамбуковое трехколенное удилище. Первый спиннинг Стас собрал для Ольги. Он рассказал и показал, как обращаться с катушкой, как правильно делать забросы, как вести блесну. Девушка оказалась способной ученицей, хотя никогда раньше на спиннинг не ловила. Правда при одном из забросов она чуть не угодила блесной в брата – Максим вовремя успел пригнуться.

– Я лучше пойду отсюда, а то зашибут ненароком, – как бы испугавшись, сказал он. – Стас, как там ниже по течению, места хорошие?

– Отличные. Иди, мы скоро тебя догоним, – изящным отработанным движением Стас послал блесну под противоположнный берег, и она с еле слышным всплеском, опустилась в каких-то сантиметрах, от веток, лежащего в воде дерева.

– Классно у тебя получается, – восхитилась Ольга.

– У тебя так тоже будет получаться, – сказал он, довольный комплиментом. – Главное – на рыбалку чаще ездить.

Ольга улыбнулась. За короткое время знакомства со Стасом она слышала эту фразу уже не раз.

– Ты уверен, что мы сегодня на уху наловим?

– Не сомневаюсь. Нам для ухи-то всего одной щучки достаточно,уверенно сказал Стас. – Я предлагаю пойти вслед за Максом, а то мы нашему "живечнику" всю рыбу распугаем, – кивнул он в сторону Вовика. И сделав еще по забросу, они отправились догонять ушедшего вниз по реке спиннингиста.

Вовик, увлеченный ловлей, не заметил, как остался один на берегу заводи. Сосредоточив внимание на сторожке, закрепленном на кончике удилища, он, плавно покачивая, опускал и вынимал из воды крупную мормышку с удлиненным крючком, на который был насажен маленький лягушонок. Он знал, что при ловле на удочку на живца принято использовать большой поплавок, а не сторожок, но считал, что его способ соблазнить хищника наиболее добычливый. Место, куда привез их Стас, ему сразу понравилось. И добираться сюда удобно и сравнительно недолго, и хищник в реке определенно водится, и безлюдно вокруг, что тоже немаловажно. Осталось только приноровиться к особенностям реки, избрать, так сказать, правильную тактику ловли. Может живец-лягушонок не подходит?

Не успел Вовик подумать о замене живца, как почувствовал на крючке сопротивление. Он подсек, может быть излишне резко потому, что подброшенный в воздух щуренок, тут же сорвался и плюхнулся обратно в воду.

Вовик ничуть не огорчился первой неудаче. С удочкой в руках он принялся за поиск еще одного лягушонка и тут увидел перед собой невысокого мужчину в плотно облегающем фигуру, сером спортивном костюме...

* * *

– Ой, Стас, у меня что-то тяжелое тащится!

– Не торопись! – обернувшись, Стас увидел, что согнувшийся кончик спиннинга Ольги, часто-часто подрагивает. – Еще раз подсеки! И не давай слабины!

Девушка неумело подсекла и почувствовала, что сопротивление попавшейся рыбы усилилось. Натянутую леску повело к середине реки на стремнину, а затем, очень быстро, к берегу.

– Не позволяй ей в кусты завести! – крикнул Стас, подбегая. Растерявшаяся Ольга совсем прекратила вращать катушку, и рыба, достигнув-таки спасительных кустов, в них и застряла.

– Эх, черт, теперь фиг вытащишь! – Стас перехватил спиннинг из рук Ольги и некоторое время держал его вертикально, не чувствуя, однако, на противоположном конце снасти ни рывков, ни каких-либо шевелений. Потом опустил его, дав леске провиснуть, в надежде, что рыба сама выпутается, но этого не произошло. Вскоре Стас понял, что выйти из создавшегося положения сможет либо, потянув леску на обрыв, либо слазив в воду.

– Оль, придется мне искупаться, – сказал он, передавая ей спиннинг. – Я думаю, что щука до сих пор пленницей блесны остается.

– А мне, что делать? – спросила Ольга, чувствуя себя немного виноватой.

– Пока просто держи спиннинг. А потом, когда я скажу, подматывать будешь, – оставшись в одних плавках, Стас вошел в воду и сразу окунулся с головой. Глубина здесь была небольшая, метра полтора. Чтобы не поднять муть, он неторопливо поплыл "по-собачьи" вдоль кустов. Там, где леска уходила в глубину, снова нырнул.

Ольга, не успевшая еще прийти в себя от пережитого волнения, вдруг услышала сзади шорох. Обернувшись, она увидела мужчину в сером спортивном костюме, с обрюзгшим, чем-то напоминающим бульдожью морду, лицом. Налитые кровью глаза, короткий, с открытыми ноздрями нос, отвислые щеки и большой рот с выступающей нижней челюстью, производили очень неприятное впечатление. Почувствовав недоброе, девушка покрепче сжала спиннинг и отступила к реке...

* * *

Под водой Стас открыл глаза. Очень хотелось разглядеть среди веток беспомощно притаившуюся щуку, так и не сумевшую освободиться от острого тройника. Интересно, какова будет реакция рыбы на приближение человека? Но, увы, скользя пальцами по леске, он наткнулся на пустую блесну, зацепившуюся за ветку. Быстро освободив ее, Стас вынырнул на поверхность.

Там, где всего лишь минуту назад стояла Ольга, он увидел какого-то мужика, который сидя на корточках и держа в одной руке стеклянную банку, шарил другой по земле.

– Наверное, червей ищет, – подумал Стас, увидав, как мужик что-то поднял и убрал в банку. – А куда Ольга успела подеваться? Может, спряталась?

Он выбрался на берег и хотел было спросить у мужика, что он здесь делает и где девушка, но тот вдруг вскочил и направил на ничего не подозревающего Стаса маленькую блестящую коробочку...

* * *

– Как все же здорово остаться наедине с речкой! – думал Максим, снова и снова забрасывая блесну. Он любил ловить рыбу в одиночку, когда никто не мешает и не дает глупых советов. Наверное, поэтому он больше ценил пасмурные дни, чем солнечные и предпочитал промокнуть под дождем, но при этом не встретить на реке ни одного купальщика и праздношатающегося.

Максим не долго задерживался на одном месте. Сделав несколько забросов на приглянувшемся участке, спешил дальше, часто меняя блесны и пробуя различные способы проводки. Со спиннингом он обращался очень умело, и поэтому, когда при очередном забросе спокойное вращение катушки нарушилось легким толчком, сделал уверенную подсечку. По сопротивлению попавшейся рыбы, и особенно после того, как увидел мелькнувший у поверхности воды широкий щучий бок, Максим понял, что борьба предстоит тяжелая.

Щука, увидав врага-человека, неумолимо потянула на глубину. Спиннинг задергался под мощными рывками, стал сгибаться все сильнее, и Максиму ничего не оставалось, как сдать леску. С вываживанием крупного хищника торопиться было нельзя: для начала лучше слегка уступить и, только утомив рыбу, можно действовать смелее. Щука долго не сдавалась. Когда спиннингист подвел ее на расстояние вытянутой руки и попытался взять за голову, она рванулась в последней попытке освободиться, окатила его водой, но все же была схвачена и выброшена на берег.

Желая как можно скорее поделиться с друзьями радостью успеха, Максим срезал ножом подходящую ветку, продел ее через жабры в пасть и, неся добычу так, что хвост щуки волочился по земле, поспешил в сторону, откуда пришел. Он ждал, что вот-вот встретит Стаса или сестру, но, дойдя до заводи, где они начинали ловлю, так и не обнаружил ни их, ни Вовика.

Вместо ребят он увидел на берегу мужика, поглощенного процессом рыбной ловли, хотя его серый спортивный костюм не совсем подходил для этого занятия. Держа обеими руками бамбуковое удилище, мужик опускал и периодически вынимал из воды крупную мормышку с насадкой. У ног его, широко раскрывая зубастую пасть, лежала, по-видимому, только что выловленная щука.

– Как успехи? – поинтересовался Максим, стараясь рассмотреть, какая на крючке насадка.

Мужик обернулся и вроде хотел ответить, но, увидав щуку, висящую на кукане, которая была раза в три крупнее лежащей на земле, словно потерял дар речи. По выражение его лица Максим понял, что тот явно завидует солидному трофею, причем какой-то злой завистью. Мужик продолжал молчать, и Максим хотел уже пойти дальше, как вдруг увидел, что кончик его трехколенки согнулся. Мужик и сам догадался, что на крючок что-то попалось, и, не медля, потянул удочку вверх. Она согнулась еще сильнее, и через мгновение из забурлившей воды выскочила мотающая головой щука. Он ловко схватил ее в воздухе и, торжествующе глядя на Максима, издал похожий на победное улюлюканье, клич.

– О! Эта, наверное, на килограммчик потянет, – одобрительно сказал Максим, намеренно преувеличив вес. Он подошел поближе, чтобы все же узнать, на какого живца позарилась речная хищница.

Мужик долго не мог извлечь мормышку из плотно сомкнутой пасти, но когда вытащил ее, останков живца на крючке видно не было. Он отбросил щуку к пойманной ранее, затем неторопливо ополоснул руки водой и вытер их о траву.

– На что хапнула-то? – спросил Максим, наблюдавший за его действиями.

Мужик снова не ответил, но сделал рукой жест, как бы приглашающий подождать немного. Наклонившись, он поднял с земли стеклянную колбу, что-то вытряс из нее себе на ладонь и протянул руку к лицу спиннингиста. Максим ожидал увидеть лягушонка или, может, кузнечика, но то, что находилось на непривычно широкой ладони, ни в коем случае не должно было там быть – мужик держал перед ним маленького, в две трети спички, человечка!

Максим попытался разобрать черты его лица, но для этого необходимо было иметь увеличительное стекло. Человечек двигался, словно кукла из мультфильма. Он падал и поднимался, он тряс головой и открывал крошечный ротик, может быть моля о чем-то или проклиная кого-то, но Максим не слышал его. А потом человечек опустился на колени и, склонившись и обхватив голову тонюсенькими руками, стал раскачиваться, словно в безутешном горе.

Только теперь до Максима стали доходить вся фантастичность, весь ужас происходящего. Он растерянно посмотрел по сторонам и заметил невдалеке на земле два оснащенных катушками спиннинга, словно приготовленных на продажу, и один из них был тот самый, который Стас отдал Ольге.

– А не принадлежит ли удочка, на которую ловил мужик, Вовику? – подумал Максим. – И куда, в конце концов, подевались его друзья? – он открыл, было, рот, чтобы задать этот вопрос, взглянул на мужика и словно напоролся на его противную бульдожью ухмылку.

* * *

Максим очнулся за несколько секунд до внезапного погружения в воду. Никогда еще он не чувствовал себя до такой степени отвратительно. Его слух страдал от сонмища незнакомых звуков, прорывающихся сквозь постоянный гул, напоминающий шум деревьев в очень ветреную погоду. Резкие неприятные запахи накатывали волнами, вызывая тошноту. Попытка пошевелить руками и ногами удалась лишь отчасти, – Максим понял, что руки и правая нога его привязаны к какому-то холодному и мокрому столбу. Вместе со столбом его кружило и болтало, отчего тошнота еще сильнее подступала к горлу. Он не имел ни малейшего желания открывать глаза, боясь, что станет совсем невмоготу. Но открыть их было необходимо, хотя бы для того, чтобы узнать, что же с ним происходит. Он уже решился на это, когда вдруг ощутил сильнейший удар о воду. Максим инстинктивно задержал дыхание. Он понял, что, будучи кем-то привязанным к столбу, он был еще и раздет догола и что теперь этот "кто-то" пытался его утопить!

Мгновенно все неприятные ощущения вытеснились страхом захлебнуться. Погружаясь все глубже, Максим извивался всем телом и отчаянно дрыгал свободной левой ногой. Он чувствовал, что руки, связанны позади столба не очень прочно, и при должном старании можно высвободить. Однако для этого необходимо иметь запас времени, а как раз им-то Максим и не располагал.

С каждой секундой его легкие все больше нуждались в порции спасительного воздуха, и все сильнее овладевала им паника от безвыходности положения. Но вот что-то с силой потащило его вверх и вырвало из воды. Сделав несколько судорожных вдохов, Максим открыл глаза. Снова на него обрушились какофония оглушающих звуков и шквал противнейших запахов, снова его затошнило. Но то, что увидел Максим, поразило больше всего. Он увидел, что привязан не к столбу, а к огромному заостренному металлическому крюку, вместе с которым он раскачивался над обширным водным пространством. Самым же удивительным было то, что весь окружающий мир вырос до невероятных размеров! Разглядеть что-то конкретное он не успел, потому что крюк стал стремительно приближаться к воде и ухнул в нее, увлекая привязанного Максима на глубину.

Множество вопросов, нагромождаясь, наскакивая друг на друга, проносились в голове беспомощного парня в эти секунды: "Что же такое со мной происходит? Кому и для чего понадобилось раздевать и привязывать меня к огромному крюку? Откуда вообще мог взяться крюк такой величины? Для чего меня сначала окунают в воду, чуть не утопив, потом поднимают, давая отдышаться и снова окунают? И почему весь мир вдруг стал таким большим? Как все это объяснить? Может быть, я сплю? В таком случае, почему же мне так плохо? Почему я так нуждаюсь в воздухе? В глотке свежего воздуха!"

Рывок вверх и взлет над водой.

"Дышать! Какое счастье, что можно снова дышать! Как прекрасно снова увидеть мир! Но все же почему мир стал таким необъятным? И что за чудовище высотой с многоэтажный дом возвышается на таком далеком берегу? Не человек ли это, выросший в несколько раз? Таких гигантов просто не может существовать в реальной жизни. Может быть это галлюцинация? Кошмарная галлюцинация?"

Длинная-предлинная палка, которую великан держит в руках, была направлена в сторону Максима, но куда-то вверх. Максим, болезненно поморщившись, задрал голову и увидел, уходящий из-за своей спины в высоту, толстый полупрозрачный канат. "Наверное, канат соединяет крюк, к которому я привязан, с палкой, и получается, что я нахожусь целиком во власти этого огромного существа, и именно оно окунает меня в воду, – сделал Максим неутешительный вывод. – Какой же я маленький по сравнению с ним! Наверное, я кажусь ему всего-навсего лягушонком, которого легче легкого, к примеру, раздавить между пальцев или привязать к огромному крюку. А может к рыболовному крючку?!"

Ответ стазу на все вопросы пришел, когда Максим в третий раз врезался в воду. Он вспомнил, что совсем недавно видел точно такого же голого крошечного человечка, каким являлся сейчас сам. Человечек, копошившийся на ладони рыбака с бульдожьим лицом, предназначался для использования в качестве насадки на крючок мормышки. Еще Максим вспомнил, что перед тем как потерять сознание, увидел в другой руке мужика, направленную на себя блестящую коробочку с рычажками. Не коробочка это была, а неизвестный прибор, при помощи которого молчаливый мужик и сотворил с ним чудо, уменьшив до размера игрушечного солдатика! И сделал он это затем, чтобы, привязав к крючку, превратить в живца, на которого ловить рыбу.

О НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Очередной подъем из воды, и через несколько секунд – погружение. Не просто погружение, а опускание плавными качками. Так бывало, и сам Максим привлекал хищника мормышкой, только сажал на крючок извивающегося навозного червя, а не живого человека. Он догадался, что мужик периодически вынимал мормышку из воды для того, чтобы живец, то есть человек, не успел захлебнуться. Удочка, на которую он ловил, конечно же, принадлежала Вовику, а спиннинги, что лежали на земле – Стасу и Ольге.

"Господи, неужели он превратил в лилипутов всех нас? При мне он поймал вторую щуку, которая не пропустила такой лакомый кусочек, как маленький человек и впилась своими иглоподобными зубами в беззащитное голое тело! Быть может в тот самый момент на крючке была моя родная сестра. И она, так же как и я сейчас, безуспешно пыталась освободиться от веревок и чем больше дергалась, тем быстрее привлекла внимание рыбы убийцы?"

Останься Максим еще хоть на секунду в воде, он непременно бы ее наглотался. Но рыбак не допустил напрасной гибели драгоценного "живца", вовремя вернув его в привычную среду обитания. Вдыхая спасительный воздух, Максим почувствовал, что стягивающая руки веревка, наконец-то ослабла, и возможно достаточно всего пару рывков, чтобы ее сбросить. Перед тем, как вновь быть окунутым в воду, он вдохнул как можно глубже.

Несколько энергичных отчаянных движений руками, и они свободны! Теперь надо быстрее отвязать ногу. Максим смутно представлял, что делать потом. Главное – соскочить с крючка. Главное – не быть живцом!

И тут в прозрачно-зеленой воде, прямо перед собой он увидел огромную рыбину. Максим замер, пытаясь отогнать одолевавшие его мысли о невозможности происходящего. Он верил, что все это происходит с ним не во сне, а на самом деле, что он не сказочный персонаж и не мультгерой. Он верил, что наблюдавшая за ним рыба, готова в любой момент наброситься на свою жертву. Но он знал, что неподвижная приманка вряд ли соблазнит хищника, и поэтому ни в коем случае нельзя делать ни малейшего движения. Но и мужик-чудовище, держащий удочку, знал повадки рыб и продолжал поигрывать живцом, постепенно поднимая его к поверхности.

Максим успел подумать, что хищник даже будучи сытым, может схватить ускользающую добычу, коей он сейчас и являлся, а рыба, словно прочитав его мысли, ринулась на соблазнительный деликатес...

* * *

Максиму здорово повезло, что, будучи в "роли" живца, он привлек внимание не щуки, а менее зубастого и опасного речного хищника – окуня. Полосатый разбойник атаковал необычную приманку, но не успел заглотить ее или хотя бы сжать челюстями. Моментально подсеченный и вырванный из родной стихии, окунь затрепетал, задергался в воздухе и, порвав губу, соскочил с крючка. Вместе с ним сорвался и, окончательно развязавшийся Максим, и отлетел по инерции за спину мужика далеко на берег. Он удачно приземлился в зарослях крапивы, не разбившись и не получив увечий, хотя и потеряв сознание.

Окунь же плюхнулся к ногам мужика и запрыгал по направлению к воде. Мужик поспешил схватить ускользающий трофей, поранив при этом о растопыренный колючий спиной плавник пятый и шестой пальцы левой руки.

Желтая кровь шустрыми струйками окрасила кисть и испачкала скафандр межзвездного пилота-ловца Датца. Он был удивлен и в то же время обеспокоен случившемся. Впервые за все турне по четырем планетам, которые посетил Датц, добыча проявила такую агрессивность. Нигде промысел животных, обитающих в воде не составлял особой сложности. Иногда возникали проблемы с орудиями лова и с имитацией действий так называемых "разумных аборигенов". Но здесь он быстро разобрался, что к чему и даже проявил изобретательность, использовав в качестве приманки самих аборигенов, уменьшенных при помощи "Выборочного Преобразователя". Правда, трофей одного из них был намного крупнее, чем особи, пойманные самим Датцем. Зато на этого последнего попалась такая необычная, полосатая, колючая и злая особь.

С другой стороны получить ранения во время турне, даже почетно, – можно будет похвастать шрамами по возвращении домой. Однако главное сейчас – принять меры безопасности от возможного заражения, срочно обработав рану противоядиями. Датц достал из скафандра "Выборочный Преобразователь", передвинул регулятор в позицию обратного увеличения, и среди зеленых зарослей возник купол его туристического межзвездного корабля, в который и поспешил за аварийно-медицинской аптечкой.

* * *

Вместе с кораблем Датца в зону обратного увеличения попал и Максим. Он очнулся, открыл глаза и увидел нависающие над собой крупные темно-зеленые листья. Протянув руку, он сорвал ближайший листок, который немилосердно впился ему в пальцы жгучими волосками.

"Крапивушка, родненькая, – никогда еще не думал Максим об этом злом растении с такой нежностью. – Если меня жалит обыкновенная крапива, то, значит, я не съеден, я жив, я снова стал нормальным человеком!"

Он кое-как поднялся на дрожащих ногах и потихоньку побрел по направлению к реке. Листья и стебли крапивы немилосердно обжигали его незащищенное тело, но разве сейчас это имело какое-нибудь значение. Максим понимал: ему необходимо сделать что-то очень важное, но пока не осознавал, что именно.

Зеленовато-матовый, под цвет окружающих растений, купол трехметровой высоты, напоминающий по форме суженную половину куриного яйца, на который он наткнулся через несколько шагов был совсем неуместен на берегу Москвы-реки. Максим сразу догадался, что это, непонятно откуда взявшееся сооружение, имеет непосредственное отношение к случившемуся с ним происшествию, и очень испугался. Еще больше он испугался, увидя, что часть стены купола начала менять цвет, становясь как бы прозрачной, и из этой прозрачности на землю шагнул давешний мужик с бульдожьим лицом.

Максим вовремя присел и остался незамеченным. Однако он прекрасно видел, как мужик аккуратно натянул серую перчатку на свою, окрашенную в ядовито-желтый цвет шестипалую ладонь, а затем достал из кармана костюма блестящую коробочку, направил ее на купол, и тот мгновенно исчез, словно его и не было.

* * *

Датц передвинул регулятор "Выборочного Преобразователя" в нейтральное положение. Обезопасив пораненные пальцы противоядной перчаткой, он больше не беспокоился о своем здоровье и чувствовал себя превосходно. Вот только одна мысль никак не давала покоя самолюбию межзвездного пилота-ловца, – мысль о животном, добытым аборигеном. Выходило так, что это, обладающее примитивнейшим разумом существо, оказалось удачливее чем он, и Датц решил во что бы то ни стало исправить положение, поймав экземпляр еще крупнее. Неплохо было бы освоить и орудие лова, которым пользовался тот абориген.

Датц аккуратно положил на траву "Выборочный Преобразователь", взял один из спиннингов и, подойдя к самой воде, стал изучать принцип его действия. Он догадался, что в данном случае вместо живой насадки используется изогнутая металлическая пластинка, и что три крючка применяют вместо одного для более надежного удержания попавшейся особи. Простота в обращении со снастью понравилась Датцу, и он с удивлением и даже уважением подумал о ее изобретателях. Но каково же было его удивление, когда, почувствовав что-то неладное, он обернулся и увидел направленный на себя собственный "Выборочный Преобразователь" в руках того самого, четвертого аборигена, уменьшенного им и скормленного полосатой колючей особи.

* * *

Маленького голенького человечка Максим разыскал в ворохе бывшей ему в пору всего несколько секунд назад, одежды. Предполагая, что вскоре тот должен очухаться, он переложил человечка в стеклянную колбу, в которой вероятно находился и сам, будучи таким же маленьким. Отыскав на берегу свои вещи, Максим оделся и обулся, не выпуская из рук блестящую коробочку-приборчик, пользуясь которым он мог теперь творить чудеса. Но он не думал об этом. Он видел валявшуюся на земле одежду Ольги, Стаса и Вовика, видел их спиннинги и удочку, видел щук и окуня, пойманных мужиком-пришельцем и представлял, какая ужасная смерть постигла его родную сестру и друзей.

Теперь он точно знал, что должен сделать. Он смотал и оторвал с катушки спиннинга кусок лески. Потом вытряхнул себе на ладонь пленника колбы, который уже начал слабые шевеления. Привязывая человечка к крючку мормышки, Максим оставил одну его ногу свободной, понимая, что так "живец" больше будет дергаться и быстрее привлечет хищника.

Дождавшись, когда крошечный человечек откроет глаза, он плюнул на него, как заправский рыбак плюет на червяка, и забросил "живца" подальше от берега. Поклевка произошла мгновенно. Он подсек, и удочка согнулась под тяжестью сопротивляющейся рыбы.

Торопиться с вываживанием Максим не собирался...

Опубликовано...

Да какя разница, где опубликовано. Я с этим рассказом в литинститут творческий конкурс прошел! Вот это критерий, блин. Блин, отцы, когда лед встанет?!

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы, вот еще одна "нетленка" про зимнюю рыбалку, которую мы все ждем-ждем, а ее все нет!

Евгений Константинов

Налимья погодка

(фантастическая повесть)

Подсечку Григорий сделал размашистую, не пожалев силы и ничуть не опасаясь, что леска по какой-то причине вдруг оборвется. Леску он купил три дня назад, и была она довольно толстой, во всяком случае, рыбину килограммов на пять выдержала бы даже без намека на разрыв. А на более тяжелый трофей Григорий и не рассчитывал. На случай же, если бы приманку схватила щука с ее острейшими бритвоподобными зубами, рыболов подстраховался поводком, самолично сделанным из гитарной струны.

Но не на щуку еще со вчерашнего вечера настраивался Григорий. Да и погода – ветреная, пасмурная, с густыми зарядами снега, сыпавшим из низких туч, сплошь заваливших небо, была явно не щучьей. Самой налимьей была погодка.

Вот на налимов-то и поставил накануне Григорий свои десять жерлиц. Аккуратно насадил на тройники – за спинку пойманных еще утром плотвичек и окуньков размером поменьше ладошки, опустил живцов поближе ко дну, зарядил на металлических шестиках, воткнутых в лед, пружинки с флажками, присыпал лунки снегом так, что над ними образовались ровные курганчики, и оставил жерлицы “ночевать”, без опасений, что кто-то чужой посмеет их проверить.

А с утра пораньше поспешил Григорий на реку, надеясь, что будет сегодня на обед налимья печенка. Подморозило, и небо было уже не таким хмурым, как накануне. Во всяком случае, снег не шел. Из всех жерлиц “горела” только одна – самая от него дальняя. Рыболов надеялся на большее, но пусть бы попался хоть один налим, только бы покрупнее...

После подсечки он сначала подумал, что там, на другом конце снасти пусто – так легко, не встретив никакого сопротивления, подалась леска. Григорий перехватил ее раз, другой и, наконец, почувствовал тяжесть, к тому же в руку ему передалось слабое биение. На крючке сидела рыба, и, судя по ее поведению, попался именно налим. Он не метался из стороны в сторону, как щука, да особо и не упирался, а просто висел, лишь слегка пошевеливая хвостом. Григорий даже не пустил в ход багорик и, когда налимья голова высунулась из лунки, надавив большим и указательным пальцами правой руки чуть ниже глаз, выбросил рыбу на снег.

Налим оказался средненький. Весом поменьше килограмма. Однако живца вместе с тройником ночной хищник заглотил чуть ли не до хвоста, и освободить снасть здесь и сейчас, не вспарывая рыбе живот, было невозможно. Привыкший к подобным сюрпризам налимьей рыбалки, Григорий просто отрезал поводок и убрал выскользающий их рук трофей в свой огромный деревянный рыболовный ящик в отсек для хранения рыбы. После чего достал из другого отсека запасной поводок, оснащенный тройником с острозаточенными жалами крючков, и привязал его к осиротевшей на пару минут леске. В третий отсек ящика был вставлен узкий металлический кан, сейчас наполовину наполненный водой. В кане плавали три окунька, самого бойкого из которых рыболов насадил на тройник и опустил в лунку. Затем он проверил одну за другой остальные жерлицы, – живцы на них остались нетронутыми и вели себя достаточно шустро, и направился к дому, стоявшему на берегу реки, и до которого было рукой подать.

* * *

– Привет, жена, – Григорий с грохотом поставил ящик на пол рядом с печкой. – Привет, Василек, – подхватил семилетнего сына на руки. – Ну, что будешь сегодня налимью печенку кушать?

– А ты поймал? – глаза парнишки загорелись. – Покажь!

Григорий посадил сына на табуретку и водрузил на его чернявую головенку свою шапку-ушанку, которую тому пришлось приподнять обеими руками, чтобы не закрывала глаза.

– Небольшой налимчик, но вку-усненький, – Григорий достал из ящика уже успевшую заледенеть рыбу.

– Ух, ты-с, как поводок-то заглотил! – Восхитился Василек, беря налима в руки и давая при этом возможность шапке вновь закрыть ему глаза.

– Ой, Гриш, – Тамара как-то беспокойно посмотрела мужу в глаза. Ты знаешь, мне вот давеча люди сказывали, что если в какой-то день января в нашей Покше налима поймаешь, то рыба эта обязательно всему дому беду принесет.

– Эт-то еще почему? – фыркнул Григорий, стягивая валенки.

– Сказали, что в день этот у налима-то самый икромет случается. И что тому, кто икромет нарушит, смерть-налим отомстит жутко.

– Чего-чего! – Григорий повысил голос. – Какая смерть? Когой-т это ты наслушалась, а?

– Бабу Граню, – потупилась Тамара. Она знала, что муж недолюбливал эту старушку, жившую на самом краю их улицы и слывшую страшной сплетницей и ворожеей.

– А-а-а, – протянул Григорий. – Ну-ну, слушай-слушай эту колдунью. Чтой-т никакой беды до сих-то пор у нас не приключалось. А сколько налимов-то мы с тобой да с Васильком уже слопали?

Тамара в ответ только вздохнула.

– Так что, давай, женушка, не мудри, а приготовь-ка нам к обеду деликатес из печеночки...

* * *

В предвкушении налимьей вкуснятины, Григорий умотнул с работы пораньше, еще засветло. Тамара умела приготовить рыбу так, что пальчики оближешь, и он чуть ли не бежал домой, не обращая внимания на все усиливающийся мороз. О том, что на улице холодно, вспомнил, увидев, что дверь в его дом распахнута настежь. Григорий уже начал складывать про себя в одно предложение все, что собирался высказать жене по этому поводу, когда что-то заставило его обернуться на заснеженное поле, простиравшееся между домом и рекой. Прямо посередине него, где не было ни одной тропинки, утопая в глубоком снегу, в сторону реки двигались два человека.

По их движениям Григорий понял, что второй изо всех сил старается догнать первого – по росту – ребенка. Но только, когда тот первый вдруг споткнулся и рухнул в снег, и до Григория донесся слабый вскрик, он понял, что упавший – его сын Василек, и что с ним случилось что-то такое, что никак не должно было случиться...

* * *

Стриптизерша Ирочка с двумя огромными белыми бантами на голове, в темно-коричневом платье и белом фартуке школьницы, размахивая портфелем, вприпрыжку выбежала на сцену. Остановившись на самом ее крае, она осмотрелась вокруг, с таинственным видом приложила пальчик к губам, как бы предлагая зрителям не раскрывать ее секрет, потом озорно отбросила портфель куда-то за спину и неторопливо, в такт музыки покачивая бедрами, начала стягивать с себя школьное платье...

Это был заключительный номер стриптиз-шоу. Теперь Сергей не жалел, что высидел два часа, которые оно длилось. Собственно и оставался-то он до конца представления только ради того, чтобы вновь увидеть именно ее – Ирочку. В первый свой выход, в самом начале шоу, она была “кошкой”: раздеваясь, по-кошачьи выгибала спину, терлась боком о шест, стоявший посередине сцены, царапала его коготками и, прокрадываясь на цыпочках мимо столиков, за которыми сидели зрители, мурлыкала с непередаваемо-кокетливой интонацией.

Остальные стриптизерши тоже, как и Ирочка, были довольно симпатичные и главное – невысокого роста, что, в глазах Сергея, выгодно отличало их от примелькавшихся в телевизоре стандартно-длинноногих плейбойских моделей. Но “кошечка” понравилась ему больше всех. Было в этой девушке что-то такое, что заставило его, обычно очень стеснительного, в перерыве между отделениями отправиться за кулисы, и попытаться с ней познакомиться.

В гримерскую Сергея, конечно, не пустили. Мало того – парень, торчавший за кулисами и оказавшийся охранником, ничуть не церемонясь и не слушая объяснений, схватил его за запястье правой руки и так крутанул, что Сергей даже вскрикнул от боли. Заведя руку за спину, охранник потащил его к двери, но тут какая-то женщина, втиснула между ними свое пышное тело.

– Ты что, Петька, моего кормильца обижаешь! – закричала она. – Он же корреспондент! Ему завтра спортсменов хвотограхвировать, а ты ему руки крутишь! С ума, что ли сошел?

– Да нет, тетя Вера, я ничего, – охранник немного ослабил хватку, и Сергей, рванувшись, освободился.

– Я тебе дам ничего? – женщина, уперев руки в бока, надвинулась на Петьку. – Тебе бы только человеку больно сделать. Подумаешь вышибала какой крутой нашелся!

Сергей узнал в женщине повариху, которой отдал во время обеда целый пакет свежепойманной рыбы. Некрупных плотвичек, окуньков и ершей в пакете было килограмма два с половиной. Возиться с уловом Сергей все равно бы ни стал: уху варить не было смысла – в столовой кормили прямо-таки на убой, а убирать рыбу в морозильник, чтобы потом везти в Москву, не хотелось. Тем более, впереди было целых два дня рыбалки, и он рассчитывал поймать что-нибудь посолиднее.

– Ты забыл, кто тебя сюда пристроил? – продолжала оттеснять охранника от Сергея тетя Вера. – Дождешься, Петька, – скажу Василию Викторовичу – он тебя враз самого вышибет.

– Да я свою работу выполняю, тетя Вера! Этот к девчонкам хотел сунуться, – я его не пустил, – оправдывался, вынужденный пятиться, Петька. – Куда он полез-то?

– Все равно, нечего руки ломать? – погрозив ему толстым пальцем, повариха повернулась к Сергею. – А ты что у наших малюток забыл? Им мешать нельзя – у них тоже своя работа.

– Я не хотел мешать, я спросить хотел...

– Ну?

– Вы извините... – Сергей немного смутился, – эта девушка, которая самая первая выступала, сегодня на сцену больше не выйдет?

– Это Ирочка-то? – тетя Вера расплылась в улыбке. – Понравилась тебе кисуля наша?

– Просто хотелось ну... еще раз посмотреть.

– Ну и сидел бы себе в зале, – подал голос Петька. – А здесь смотреть нечего.

– Да ладно тебе, – махнула на него тетя Вера. – Может молодой человек с девушкой познакомиться хочет, – она подмигнула Сергею. – Ирочка у нас звезда. У нее в каждой программе по два выхода, – она подмигнула Сергею. – Так что сможешь еще раз ей полюбоваться...

И вот теперь он любовался “школьницей”. Ирочка осталась в одних трусиках. Она все делала специально медленно: плавно поднимала руки и потягивалась; изгибаясь, с любопытством осматривала свое тело; нежно поглаживала себя по груди, животу, попе. Затем также медленно сползла со сцены и, прикрывая груди ладошками, пошла к столикам. Перед каждым зрителем стриптизерша ненадолго задерживалась, с невинным видом опускала руки и тут же, словно спохватываясь, вновь прикрывала свое сокровище.

Когда она остановилась перед Сергеем, он услышал стук собственного сердца. На этот раз Ирочка не просто опустила руки, но, повернувшись к Сергею спиной, просунула два мизинца под резинку трусов и на мгновение стянула их, при этом вильнув голой попкой. Сергей чуть с ума не сошел. А когда девушка, обернувшись, показала ему язык и, лукавенько подмигнув, пошла дальше, в груди у него словно что-то крутанулось, и Сергей как-то вдруг сразу понял, что покорен.

Ему очень захотелось вручить Ирочке огромный букет самых дорогих роз. И Сергей страшно пожалел, что он не богач, что у него нет в кармане нескольких сотен долларов, которые можно было бы подарить, отдать, заплатить, только бы она...

Он пока не знал, что должно последовать дальше после этого: “только бы она...”. Не мог сформулировать или хотя бы понять чувство, так неожиданно возникшее в нем к этой стриптизерше. Влечение, любовь, страсть... А, может быть, ревность к тому, что помимо него ее видят обнаженной другие. А, может быть, и что-то еще.

Шоу закончилось, и большинство зрителей покинули зал, а оставшиеся ждали начала дискотеки. Было самое время вновь зайти за кулисы, но Сергей словно прирос к месту. Нет, это не была боязнь или его всегдашняя скромность – он просто не в силах был даже начать разговор с этой девушкой, просто так, не зная, чего он на самом деле хочет. Он должен был подождать, подумать, понять себя.

Дискжокей подошел к микрофону, будто захлебываясь, протараторил что-то непонятное, и, все еще продолжая говорить, на полную громкость врубил ритмичную музыку. Сергей не очень любил танцевать, но всегда с интересом и даже с удовольствием наблюдал за другими. Обычно он с самого начала выбирал среди танцующих двух-трех девушек и в дальнейшем старался уже не упускать их из вида.

Сейчас у него это не получалось. Все, казалось, танцуют одинаково, да и выделить внешне он никого не мог. Может быть потому, что перед глазами все время была Ирочка. Когда начался медленный танец, Сергей, обходя круг танцующих, направился к выходу.

– Разрешите вас пригласить? – вдруг услышал он сбоку, машинально повернул голову, уверенный, что слова эти ни в коем случае не касаются его, и увидел... ее. Ирочку.

Он не успел открыть рот, а стриптизерша уже положила руки ему на плечи, прижалась грудью и повела в танце. Она была почти на голову ниже его и снизу смотрела ему прямо в глаза своими большими кошачьими глазами. Сергей, поддаваясь движениям ее тела, молча таял под этим взглядом.

– Мне открыли тайну, что вы фотокорреспондент из Москвы, – наконец промурлыкала Ирочка.

– Почему тайну?

– Потому, что корреспонденты обычно носят свои фотики на груди, а вы...

– А я бы тоже с удовольствием принес сюда свой фотик, чтобы потратить на ваше выступление всю пленку, но там, при входе висит такая злая табличка...

– Что снимать запрещено, да?

– Вот-вот.

– А ты на самом деле хотел бы меня поснимать? – при слове “хотел” Ирочка еще сильней прижалась к Сергею.

– Во время танца?

– Можно и во время танца, но только не здесь, – девушка улыбнулась, – и только без зрителей...

* * *

Утром вместо светившего накануне солнца и тихой погоды, по небу позли серые тучи, то и дело, просыпавшие вниз заряды мокрого снега.

– В такую хмарь и впрямь одних налимов ловить, – натянув свитер, Владимир Иванович, оперся руками на подоконник и с озабоченным видом уставился в окно. – Серега, ты, когда пойдешь свои жерлицы проверять?

– А что, уже пора? – Сергей нехотя приоткрыл один глаз.

– Что значит уже? Давно пора! – Владимир Иванович посмотрел на блаженствующего в кровати товарища по номеру. – Ты в котором часу спать-то завалился?

– Где-то около трех, – подавил зевок Сергей. – Как стриптиз закончился, так я почти сразу и пришел.

– Ну и как, не зря тридцатник потратил?

– Не зря. Девчонки – класс! Я даже с одной познакомился...

– Понятно, – Владимир Иванович вздохнул и вновь уставился в окно.

– А что там погода?

– Кошмар.

Погода и в самом деле не обещала ничего хорошего. Особенно тем, кому сегодня предстояло три часа соревноваться в мастерстве подледной ловли. Владимир Иванович был тренером по ловле рыбы на мормышку сборной команды “Мастер-рыболов”, которая два дня назад вместе с еще девятнадцатью командами прибыла в гостиницу на берег речки Покша, чтобы принять участие в зимнем чемпионате. Он отвечал за выступление своих ребят, которым теперь, помимо сильных соперников, предстояло сражаться еще и с ненастьем.

Сколько раз Владимир Иванович говорил себе, что лучше поверить женщине, чем синоптикам. И все же вчера, наслушавшись по приемнику метеопрогнозов, настраивал своих подопечных на прямо противоположные погодные условия, что сегодня, наверняка, отрицательно скажется на результатах выступления.

– Ты, давай, поднимайся, – сказал тренер. – А то через час-полтора ни одного флажка не отыщешь.

– Да-да-да, уже поднялся.

* * *

Сразу после завтрака Сергей наскоро заглянул в свой рыбацкий ящик – все ли на месте, осмотрел ножи на коловороте – не сколоты ли, сунул за пазуху фотоаппарат и, никого не дожидаясь, поспешил на лед. До начала соревнований оставалось еще часа полтора. За это время он рассчитывал проверить жерлицы и подойти к месту старта, чтобы запечатлеть момент, когда спортсмены с коловоротами наперевес ворвутся в огороженные флажками зоны ловли.

На улице ударившие в лицо ветер со снегом, заставили Сергея поглубже натянуть вязаную шапку на уши, а на нее накинуть капюшон, тесемки которого завязать под подбородком. Через пять минут ходьбы по довольно скользкой тропке, которую за два предыдущих дня натоптали спортсмены, Сергей с облегчением и даже какой-то веселостью думал, что хорошо хоть ему сегодня не придется участвовать в соревнованиях. Проверю жерлички, пофотографирую, потом и «по пять капель» с Владимиром Ивановичем можно будет принять, чтобы дуба-то не дать. А потом... Потом могло произойти кое-что очень для него интересное.

Ночью во время танца Ирочка не просто намекнула, что хотела бы фотографироваться без посторонних зрителей. Кроме этого она еще прошептала ему на ушко и свой домашний адрес. И Сергей очень хорошо его запомнил: улица Рыбная, дом 17. Он еще удивился, почему она не сказала номер своей квартиры, но скоро выяснилось, что Ирочка живет в своем частном доме. То есть в доме своих родителей, которые как раз сегодня с утра уйдут на работу и вернутся не раньше пяти вечера...

Тренер оказался прав. Падавший с неба снег налипал на любое маломальское препятствие на земле, и, отправься Сергей проверять свои жерлицы часом позже, отыскать хотя бы одну из них было бы практически невозможно. Но сейчас, подходя к запомнившемуся с вечера месту, где река делала крутой изгиб, он сумел-таки различить на белом фоне сначала одну черточку загнутой в дугу пружины жерлицы, затем еще одну, а затем и качающийся на ветру треугольник флажка. Была поклевка, и жерлица сработала!

Сергей напрямик припустил к ней, не отрывая от флажка взгляда и заранее ругая себя, что в ящике, который сейчас приходилось придерживать рукой, нет такой необходимой рыбацкой принадлежности, как багорик. Жерлицы он расставлял вчера вечером, когда закончилась тренировка, слушая подсказки Владимира Ивановича. Тренер знал в этом толк и подробно объяснил, в каких местах надо сверлить лунки, какую рыбку предпочтительней насаживать на тройник, и на какую глубину опускать живца. Он советовал настраиваться на ловлю налима. С судаком в этом месте было не очень богато, заглотившая живца щука могла запросто оборвать леску, а вот малоподвижный хозяин глубин налим, по словам Владимира Ивановича, обязательно должен был попасться.

Раньше Сергей налимов никогда не ловил. Но много читал и о способах его ловли, и о замечательных вкусовых качествах этой рыбы семейства тресковых. Но ему были важны не столько вкуснота налима, сколько сам факт поимки этого довольно-таки редкого хищника.

Оказавшись у лунки со сработавшей жерлицей, он увидел, что леска на катушке размотана полностью. Чего-то выжидать, как рекомендуется при ловле щуки, когда поклевка происходит буквально на глазах, сейчас не было смысла. Сергей аккуратно поставил на лед ящик, опустился на одно колено, взялся за леску двумя пальцами, слегка потянул и, почувствовав задержку, подсек. Есть! Что-то повисло на том конце снасти, и это что-то наверняка было рыбой.

Только теперь, медленно, метр за метром выбирая леску, он обратил внимание на то, что снег, которым была присыпана лунка, пропитавшись за ночь водой, успел превратился в толстую ледяную корку. Сергей стукнул по этой корке кулаком один раз, второй, третий, но она лишь слегка вдавилась в лунку и как бы утрамбовалась, отчего леска застряла. Не мешкая, Сергей вырвал изо льда дюралевый шестик жерлицы и его сплющенным кончиком стал тыкать в неподдающуюся корку вокруг лески, стараясь ни в коем случае ее не задеть. Наконец корка оказалась пробитой в нескольких местах, и теперь уже леска из темного неровного окошка в подводный мир заскользила вверх. Вот только диаметр этого окошка был маловат – раза в два с половиной меньше обычной лунки, чего явно недоставало, чтобы в него прошла попавшаяся рыба.

Пока же Сергей думал лишь о том, как побыстрей подтащить эту рыбу к лунке и завести в нее хотя бы голову, чтобы узнать, кто все-таки стал его пленником? Лески было вытянуто уже столько, что пора было бы и в самом деле показаться трофею, и через несколько секунд он показался. Правда, Сергей увидел совсем не то, что ожидал увидеть – вместо рыбьей головы в обкорнанную лунку вдруг высунулся плосковатый песочного цвета... хвост.

Если бы Сергей не слышал раньше об этой удивительной особенности налима, – когда его тащат вверх, разворачиваться и заходить в лунку хвостом, он, возможно бы, даже испугался. Но сейчас сердце рыболова подпрыгнуло от радости – вот он, налимчик, попался! Однако не все оказалось так просто. Сергей попытался схватиться за хвост, но пальцы не задержались на покрытой слизью мелкой чешуе. Не удались и следующие попытки вытащить рыбу, только руки начали замерзать все сильней и сильней. Вот если бы лунка была пошире… Сергей вновь схватился за шестик жерлицы и принялся обдалбливать лед вокруг судорожно вздрагивающего налимьего хвоста. И хотя расширить лунку не удавалось, хвост каким-то образом сам высунулся еще на несколько сантиметров, и теперь уже наверху показалось его толстое светлое брюхо.

– Ну-ка, давай, помогу, – услышал вдруг Сергей над самым ухом и, оглянувшись через плечо, увидел средних лет рыбачка, судя по всему – местного жителя.

– А как? Багорика-то у меня нет, – пропыхтел Сергей.

– Да, ничего, – присел рядом рыбачок, – я его рукавичками.

Он ловко сжал брюхо налима своими видавшими виды, обшитыми сверху брезентовой тканью рукавичками, сдавил посильней и медленно начал тащить. Сергей видел, что рукавички все равно соскальзывают с рыбьего тела, но все же оно сантиметр за сантиметром вытаскивалось на свет божий.

– И никакого багра не нужно, – сказал мужичок, бросая налима на снег и снегом же начиная счищать с рукавичек налипшую слизь. – Какой живец-то был?

– Окунек. Небольшой, сантиметров шесть, – Сергей с интересом разглядывал рыбу. Налим лежал совершенно неподвижно, смотря на мир черными бусинками глаз и намертво сжав челюстями поводок, лишь кончик которого торчал изо рта.

– Заглотил он твоего окунька знатно, – сказал мужик. – Да уж, наверное, и переварить успел за ночь-то. Так что крючок вытащить даже и не надейся. Можешь сразу запасной привязывать.

– Да у меня запасных-то и нет, – махнул рукой Сергей. – Ну и черт с ними, главное, что хоть одного налимчика поймал. Спасибо тебе.

– Спасибо в стакан не нальешь, – усмехнулся мужик. – Меня, кстати, Генкой зовут.

– А меня – Серегой, – они пожали друг другу руки. – Ты знаешь, я бы и сам сейчас с удовольствием выпил, – сказал Сергей виновато. – И за налима, и за знакомство. Вот только с собой нет ничего.

– Бывает, – понимающе кивнул Генка.

– А ты подтягивайся сюда, как стемнеет, – предложил Сергей. – Я как раз приду жерлички проверять. Вот и выпьем.

– Ты лучше вон на тот костер посмотри, – сказал Генка, показывая рукой ему за спину.

Сергей недоверчиво обернулся и с замиранием сердца увидел, что еще на одной его жерлице “горит”, как принято среди рыболовов-жерличников говорить при поклевке, маленький красный флажок...

* * *

К началу соревнований Сергей опоздал. Пока возился со второй сработавшей жерлицей, на которой рыба, схватившая живца, после подсечки умудрилась где-то там, на дне завести леску за корягу и так застрять, что пришлось обрывать снасть; пока проверял остальные жерлицы; пока болтал со своим новым знакомым Генкой... Спохватился, что ему давно уже было пора, только года услышал хлопок выстрела и увидел взвившуюся в небо зеленую ракету, давшую старт чемпионату. Наскоро попрощавшись с Генкой, Сергей поспешил за поворот реки, где были разбиты зоны, в которых уже шло настоящее рыбацкое сражение.

Правда, особенно переживать из-за этого опоздания Сергей не собирался. Сфотографировать момент старта можно и на следующий день, тем более, что сегодня погода для съемки совсем не климатила – слишком было пасмурно. К тому же примерно первые полчаса спортсмены все больше сверлят лунки, ищут подходящую, по их мнению, для ловли глубину, занимаются прикормкой. Сама же рыбалка, самый азарт начнется позже, когда кто-то поймает крупняка, а кто-то начнет одну за одной таскать мелких окуньков или плотвичек. Вот тогда-то и придет время фотокорреспондента запечатлеть самые захватывающие моменты соревнований.

Ширина зон ловли от берега до берега была с полсотни метров, а длина всех зон – почти полтора километра. На берегу, напротив каждой из зон были разбиты цветастые палатки, в которых судьям предстояло взвешивать уловы. Владимира Ивановича Сергей увидел издалека. Тренер подозвал одного из спортсменов к краю зоны и что-то ему сказал, после чего тот, подхватив коловорот, помчался к противоположному берегу.

– Ну, поймал налима, полуночник? – спросил Владимир Иванович у запыхавшегося после быстрой ходьбы Сергея.

– Естественно! И еще один в коряги завел – пришлось леску обрывать.

– Ага, – с пониманием кивнул тренер, не отрывая взгляда от происходящего на льду действа.

– Как наши-то?

– От нуля ушли все. Но, сам знаешь, пока ничего не ясно. Нашим сейчас больше передвигаться надо: найти два-три местечка, где рыба постоянно держится, подкормить, да и на других поглядывать не мешало бы. А Стас, как всегда, под самым берегом застрял, где кроме вот такой бибики, – Владимир Иванович показал Сереги две трети мизинца, что соответствовало размеру “бибики”, – ничего нет и быть не может.

– Ну, тогда наливай, – Сергей шмыгнул носом и потер ладони.

– Ты чего, парень? Какой – наливай! Кто ребятам помогать будет?

– По пять капель, Владимир Иванович. Чтобы согреться...

– Да нет у меня ничего, – развел руками тренер. – Я специально на лед не брал. Нам за победу бороться надо...

– И пива нет?

– Так тебе согреться или пиво? – деланно возмутился Владимир Иванович. – Ты лучше иди фотографируй и заодно за костромичами понаблюдай – это сегодня наши главные конкуренты.

– Ладно, – разочарованно вздохнул Сергей, – пойду наблюдать.

Но тут, повернувшись к тренеру спиной, он враз забыл и про то, за кем ему следует наблюдать, и про пиво, и про пять капель. Прямо перед ним стояла Ирочка. С огромными кошачьими глазищами и густонакрашенными ресницами, курносым носом, красными щечками и пухленькими губками, расплывшимися в радостной улыбке, в валенках без галош, шубке из светлого искусственного меха, и в белоснежной вязаной шапочке с помпоном, она вполне могла сойти за снегурочку на новогоднем празднике.

– Ой, Сережка, это так здорово! – не дала ему опомниться и даже поздороваться стриптизерша. – Тот дядька с красной повязкой как выстрелит ракетой в небо, а все, как рванут с места, кто быстрей, и давай лед сверлить! И еще, и еще... А один не успел удочку опустить, как сразу во-от такую рыбеху поймал! Я ему даже в ладоши похлопала.

– А вдруг он не из нашей команды был? – улыбнулся Сергей.

– Ой, а я и не знаю, кто в нашей-то команде, а кто не в нашей, – захлопала Ирочка ресницами.

– Все наши в одной форме зеленого цвета, – Сергей взял ее под руку и стал показывать, – вон, вдалеке Ромка бегает, здесь под берегом Стас застрял, а вон там Андрюха лунку сверлит... А самую большую рыбу знаешь, кто сегодня поймал?

– Не знаю...

– Смотри, – он открыл свой ящик, на дне которого, изогнувшись, лежал налим.

– Такой здоровущий! – глаза Ирочки чуть ли не в два раза увеличились в размерах. – Ой, Сережка, я так хочу, чтобы ты мою фотографию с этой рыбищей сделал!

* * *

Сергей сто лет не бывал в таких вот домах. Обычных, деревенских, огороженных скромным деревянным заборчиком, с пристроенным с торца сараем, “холодным” туалетом и небольшим садом с десятком стареньких яблонь меж грядок. От калитки к крыльцу виляла утоптанная в снегу тропинка, по которой Ирочка провела его за собой, держа за руку.

Теплота дома, его неповторимый, и в тоже время такой знакомый запах обволокли, опьянили Сергея. Да и Ирочка добавляла кайфа каждым своим движением, каждым взглядом и подмигиванием, каждой улыбкой, настолько лукавой, что он все больше таял и таял. А девушка вела себя, словно на сцене и делала все танцуя. Скинув в прихожей верхнюю одежду и обувь и заставив Сергея сделать тоже самое, она, покачивая бедрами и что-то мурлыкая, провела его через кухню и большую комнату к себе, в комнату маленькую. Там, все так же, в танце Ирочка нажала кнопку магнитофона и под плавно полившуюся мелодию достала откуда-то из-за стола бутылку коньяка, отвинтила крышку, вытащила из-за стекла книжной полки, заставленной в основном посудой, два стаканчика и наполнила их.

Они молча чокнулись и выпили на брудершафт, отчего глаза Сергея словно подернулись какой-то розовой пеленой. Но он тут же сбросил эту пелену, чтобы не пропустить ни одной детали того, как раздевается Ирочка. Она делала это для него одного, и он мог не только наслаждаться этим замечательным зрелищем, но и принять в нем участие: она одну за другой клала ноги на спинку стула и он дрожащими пальцами стягивал с них чулочки, она, изогнувшись и подняв руку кверху, поворачивалась к нему спиной, и он расстегивал кнопки бюстгальтера... Когда Ирочка осталась в одних трусиках, а Сергея всего трясло от возбуждения, она сама начала раздевать его. И если раньше он испытывал наслаждение от секса, и от каких-то ответных действий партнерши, то сейчас Сергей пребывал в полнейшем восторге и упивался каждым мгновением близостью со стриптизершей...

А потом он взялся за фотоаппарат. Но уже через пять минут очень пожалел, что в запасе у него всего лишь две фотопленки. Ирочка была настолько грациозна и позировала так аппетитно, что, скорее всего фотопленки закончилась бы довольно быстро, если бы Сергей, словно изголодавшийся долгим воздержанием, не забыл про фотоаппарат и вновь ни набросился на нее, вынудив отдаться прямо на столе, где она приняла ну уж очень соблазнительную позу. И как же это было хорошо!

– Сережка, а самое интересное-то мы не поснимали, – сказала Ирочка и, спрыгнув на пол, стала натягивать трусики. – Ты же меня с налимом обещал сфотать. Только это надо сделать на улице, как будто я его только что поймала.

– Нет проблем, – согласился Сергей, оглядывая комнату в поисках одежды.

Самое интересное, что, кроме трусиков и валенок, Ирочка ничего надевать не стала. И на улице, несмотря на холодный ветер и снег, зная, что кадров в фотоаппарате осталось немного, просила Сергея не торопиться и щелкать, только после того, как выберет наиболее эффектную позу. Она снималась и с коловоротом наперевес и, делая вид, что сверлит им в снегу лунку, она, поджав ноги, сидела на рыболовном ящике и, смеясь, демонстрировала налима, крутя его и так и эдак, она простила запечатлеть себя, как целует рыбу и как, в обнимку с коловоротом, пьет из горлышка коньяк. А когда пленка кончилась, и у Ирочки от холода уже не попадал зуб на зуб, она взаправду сделала из горлышка несколько глотков, и, ничуть не поморщившись, закусила коньяк мерзлым налимьим плавником. После чего опрометью забежала в дом, и, когда он зашел следом в ее комнату, то увидел Ирочку уже в кровати, до подбородка накрытую одеялом.

– Ой, Сережка, если ты меня сейчас же не согреешь, я умру от холода, – сказала она.

* * *

В гостиницу Сергей возвращался, не чуя под собой ног – и от усталости, и от переполнявших чувств. Сказать, что он пребывал на седьмом небе, значило бы ничего не сказать. Сейчас самым огромным желанием у него было поделиться с кем-нибудь свалившимся на него счастьем, рассказать кому-нибудь из друзей про Ирочку, о том, какая она... необыкновенная, и как он ее любит...

Еще одним желанием – белее приземленным, было желание чего-нибудь съесть. Соревнования давно закончились, и участники чемпионата, наверняка, уже успели пообедать, а теперь ждали приближения ужина, до которого оставалось не так много времени. Сергей не стал подниматься к себе на этаж, а сразу прошел в столовую, в надежде, хоть чего-нибудь перекусить там обязательно найдется. Когда же на кухне он заметил знакомую повариху, то понял, что голодным не останется.

– Тетя Вера, – окликнул он ее, открывая рыболовный ящик, – смотрите, какую я вам рыбешку принес.

– Кормилец ты мой! – повариха всплеснула руками и бережно, словно дорогую вещь, приняла от Сергея налима. – Ох, как же я налимчика люблю. Так бы одна всего его и съела – вместе с косточками, – она облизнула свои пухлые губы. – А не жалко тебе такой деликатес отдавать?

– Да, ничего. Я сегодня вечером еще поймаю...

Из-за стола Сергей еле выполз – тетя Варя не пожалела для “кормильца” ни наваристых щей приправленных сметаной, которых он съел две полные тарелки, ни гречневой каши с гуляшом, ни вкусного киселя.

Добравшись до своего номера, Сергей увидел, что в нем полным полно народа. Команда “Мастер-рыболов” во главе с тренером проводила “разбор полетов” – шло обсуждение соревнований, и намечалась тактика поведения каждого во втором туре. Как оказалось, в первом туре ребята выступили очень даже неплохо, и при удачном стечении обстоятельств можно было рассчитывать на победу команды в чемпионате.

В другое время Сергей принял бы в этих разборах живейшее участие, но только не сейчас. Пробравшись к своей кровати, на которой сидели и что-то бурно обсуждали человека четыре, он втиснулся между ними и стенкой и почти сразу выключился...

Спать можно было бы и поменьше. Хотя о том, что проспал ужин, Сергей не жалел – аппетит после обильного обеда еще не разыгрался. Но вот на проверку жерлиц желательно было бы отправиться пораньше. Тем более что все, кто мог бы пойти вместе с ним на лед, теперь играли в спортзале в футбол, и вытащить их на улицу вряд ли удастся. И только сейчас он вспомнил, что приглашал, как стемнеет, встретиться у его жерлиц с местным рыбачком Генкой, чтобы вместе выпить. Поспешно собравшись, сунув в карман куртки фонарик, прихватив из тумбочки открытую и выпитую на треть бутылку водки и какую-то закуску, и взяв ящик, Сергей пошел на лед.

Погода ничуть не улучшилась: сквозь затянувшие небо тучи, не было видно ни звезд, ни луны. Пронизывающий ветер гнал низкую поземку прямо в лицо одиноко бредущему рыбаку. На встречу со своим новым знакомым Сергей уже не надеялся, но в том, что поймает налима, был почти уверен. Главное – найти жерлицы.

Луч фонарика высвечивал неровности на заснеженной поверхности Покши. Где-то в этом месте река делала крутой поворот, и там же все восемь жерличек, частично занесенные снегом, должны были дожидаться хозяина. Вот и оставленный им на всякий случай ориентир – воткнутая в снег сломанная лыжная палка. От нее до первой жерлицы совсем немного. И тут Сергей нахмурился. Вместо того чтобы увидеть свою снасть надежно установленной с аккуратным снежным бугорком вокруг стойки и, возможно, с “горящим” флажком, он вдруг разглядел ее валявшейся рядом с лункой, с вытащенной из воды леской, грузилом-оливкой и тройником, на котором живец давно уже превратился в ледышку. Он посветил фонариком дальше, и тут же в глаза ему ударил ответный слепящий луч.

– И кто это здесь мою жерличку проверил? – недовольно спросил Сергей, заслоняясь ладонью от света.

С той стороны кашлянули, но не ответили. Сергей быстро посветил справа и слева от стоящего напротив и, никого не заметив, прикрикнул:

– Если не уберешь фонарь, получишь в глаз!

На самом деле драться вот здесь, сейчас, неизвестно с кем ему совсем не улыбалось. Но и прощать кому бы то ни было “проверенную” жерлицу он не собирался. Пусть даже это был кто-то из местных, пусть даже не один. К тому же за спиной Сергея не далее, чем в полутора километрах, в гостинице было сейчас около сотни знакомых рыболовов, из которых, по меньшей мере, человек двадцать, не раздумывая, вышли бы на помощь, подними на него кто-нибудь руку.

– Не шуми, парень, – голос был мужской и сильно осипший. – Мне тебя кое о чем спросить надо.

– Сначала фонарь погаси.

Его послушались.

– Ты, парень, тоже свой погаси, – сказал мужчина, – мы друг друга и так увидим.

Темнота и в самом деле оказалась не такой уж непроглядной. Во всяком случае, Сергей смог различить черты лица, подошедшего к нему человека, который, как минимум, годился ему в отцы. Одет он был типично по-рыбацки и, к тому же, держал в руке внушительного вида пешню.

– Ты сколько жерлиц ставил? – просипел мужчина и тут же в просительном жесте поднял руку. – Только, пожалуйста, не шуми. Не ради рыбы я твои жерлицы проверял и ничего с ними не случилось. Все они целехоньки рядом с лунками лежат...

– Так ты все восемь, что ли проверил? – возмутился Сергей.

– Да. Восемь. А еще...

– На одной налим живца до хвоста заглотил – пришлось поводок обрезать, на другой – зацеп был, и тоже обрывать пришлось.

– А куда... – мужчина поперхнулся и закашлялся, – куда ты этого налима дел?

– Да, какое твое дело-то? – Сергей не понимал, что происходит. И только вид ночного собеседника – какой-то очень несчастный и озабоченный, удерживал его от того, чтобы послать его на три буквы.

– Теперь это и твое дело, парень, – вздохнул тот. – Генка тебе помог налима поймать?

– Ну!

– Где сейчас эта рыба?

Сергей вспомнил, как обрадовалась повариха тетя Вера его рыбьему подарку: – Думаю, что уже давно съели...

* * *

– Так никто мне и не поверил... Да и ты, как я вижу, не веришь. А зря...

– Ладно, Григорий, давай, выпьем, – Сергей чокнулся с новым знакомым пластмассовыми стаканчиками и проглотил ледяную водку. – История твоя, конечно... – он не сразу нашел подходящее слово, – жутковата. Но, надеюсь, ничего подобного больше не случится.

– Надейся-надейся...

Они выпили уже по третьей. А прежде вдвоем собрали все жерлицы (вновь ставить их было бессмысленно, так как весь живец успел заледенеть), после чего присели каждый на свой рыболовный ящик, Сергей достал бутылку и закуску, Григорий же – так представился мужчина – без всяких предисловий начал рассказывать. И история, услышанная Сергеем, показалась ему даже не столько жутковатой, сколько совершенно невозможной...

По словам Григория, выходило, что несколько лет назад, также в середине января, на этом самом месте поймал он на жерлицу смерть-налима. Назывался этот ночной хищник смертью, потому что тот, кто съедал от него хоть маленький кусочек, через какое-то время терял свою сущность и стремился оказаться у той самой лунки, из которой рыба была поймана. После чего человек вмиг превращался в налима и, нырнув под лед, навсегда там оставался...

Откуда в Покше взялся этот самый налим и почему, Григорий не знал. В свое время одна местная бабка предрекала беду поймавшему его рыболову, но он во всякие там предсказания не верил. Не верил до тех пор, пока его самого, вернее, его семью эта беда не коснулась. И жену его, и сына постигло страшное наказание за то, что съели налима, пойманного Григорием в самый пик нереста – стали они двумя рыбами вместо множества маленьких налимчиков, которые могли бы вывестись из отложенной икры.

Превращение Тамары и маленького Василька произошло у Григория на глазах, и сделать он ничего не смог. Рассказу его не только не поверили, но еще и посчитали виновным в исчезновении жены и сына, даже обвинили в их убийстве. Но тела несчастных так и не нашли, а Григорий от всего пережитого тронулся умом и был отправлен в соответствующее учреждение. Прошло немало времени, прежде чем врачи посчитали, что он выздоровел. Григорий вернулся в родные места, стал жить, работать, но рыбу больше не ловил и, по мере возможности, следил, чтобы и другие не ловили налимов в Покше январской порой. И вот сегодня, он узнал от своего знакомого Генки, что какой-то приезжий выловил-таки на жерлицу налима...

Сергей разлил по стаканчикам остатки водки. Вот уже несколько минут он как-то не мог возобновить разговор – никак не находилось соответствующей темы. Выпили без слов и без закуски, которая закончилась. Дальше оставаться здесь Сергей не видел смысла, и все же не уходил.

– Понимаешь, – нарушил молчание Григорий, – не могу я этого так оставить. Никак не могу. Понимаешь, ты, – он прокашлялся и, еще больше сипя, продолжил, – однажды, когда я в больнице лечился, вот в такой же январский вечер, то ли привиделось мне, то ли на самом деле это было, только пришла ко мне та самая вещунья баба Граня и сказала, что пока я с тем смерть-налимом не расправлюсь, до тех пор будет он людей губить.

– Так, значит, – попытался как-то резюмировать Сергей, – тебе надо всех здешних налимов переловить и...

– Не так все просто, – перебил Григорий. – Хотя, всех налимов, в любом случае, переловить невозможно. Но нужно другое. Бабка Граня сказала, что налима достаточно уничтожить только одного – того, в которого превратится съевший икряного смерть-налима человек.

– Но для этого...

– Вот именно. Надо, чтобы пойманного налима кто-то съел. И, кажется, ты в отношении этого постарался.

– Знаешь, что, налимий истребитель, – Сергей вскочил с ящика, – пошел-ка ты...

– Тихо! – Григорий медленно поднялся и указал рукой по направлению к гостинице. – Гляди!

Со стороны, откуда недавно пришел Сергей, буквально по его следам, к ним приближалась, словно плыла, одинокая темная фигура. Мужчина это или женщина пока сквозь снег понять было сложно. Сергей поднял фонарик, но Григорий придержал его за руку, давая понять, что включать свет еще не время.

Сергей успел почувствовать, что того прямо-таки трясет, и ему тоже вдруг стало не по себе. Кому там еще и зачем понадобилось ночью выходить на лед? Разве что какому-нибудь местному воришке вздумалось проверить или даже украсть его жерлицы. В таком случае, увидев, что здесь уже кто-то есть, да еще и не один, воришке следовало бы давно убраться восвояси. Но тот шел прямиком к ним.

Человек был в широкой и длинной шубе, без шапки. Хотя, голова и была покрыта... серым пуховым платком. Между ними оставалось не больше трех метров, и Григорий сжал свою пешню двумя руками, словно солдат, взявший ружье, чтобы идти в штыковую атаку, а Сергей, кажется, начал догадываться, кто перед ними, когда вдруг услышал:

– Кормилец, ты мой...

– Тетя Вера?! – Сергей включил фонарик и увидел искаженное судорогой лицо поварихи. Пухлые губы поджались, глаза сузились, превратившись в две щелочки, и было заметно, как вокруг них почему-то очень быстро увеличивается количество морщин. Протянув руки в каком-то умоляющем жесте, тетя Вера сделала еще один шаг вперед и оступилась. Даже не то чтобы оступилась, – обе ее ноги подогнулись, и женщина стала, как бы оседать на снег. И тут Сергей с ужасом увидел, что щелочки глаз поварихи превратились в две крупные черные бусинки – точь-в-точь, как у налима. А уже в следующее мгновение из под комком упавшей шубы выскользнуло что-то длинное и толстое, извивающееся словно змея, и устремилось прямо к чернеющему окошку лунки, что была между двумя рыболовами.

– Получай! – с хрипом выдохнул Григорий и тюкнул заточенной лопаткой пешни, целясь рыбе в голову. Но промахнулся! И еще один тычок пришелся всего лишь по льду, и еще... Всякий раз пешня фонтанчиками вышибала крошки снега и льда всего лишь в сантиметрах от вертлявого тела, неумолимо приближающейся к лунке рыбины.

– Не пускай! – завопил Григорий, и Сергей ногой машинально отпихнул на полметра назад уже готового соскользнуть в воду налима. При этом сам не удержал равновесия, и шмякнулся на лед, неслабо ударившись левым локтем.

Перевалившись на правый бок и пытаясь подняться, он увидел, как Григорий больше уже не тыкал пешней, а вновь и вновь размахивался и опускал ее плашмя в одно и то же место. И там, куда приходились удары, каждый раз что-то хрустело и омерзительно хлюпало...

* * *

– Ой, Сережка, а я уже хотела бежать тебя разыскивать! А ты сам пришел и все, что нужно принес, – радостная Ирочка подскочила к Сергею, не успел он зайти за кулисы. – Ты знаешь, я такой номер придумала классный, – все твои спортсмены затащатся, – она сорвала с него вязаную шапочку и нахлобучила себе на голову:

– О! Почти в самый раз. Давай, снимай свою куртчонку!

– Подожди, Ирочка, – сказал Сергей, тяжело дыша, ты, случайно, не знаешь...

– Это ты подожди! – Девушка одним движением расстегнула молнию на его куртку и, юркнув ему за спину, ловко ее стащила. – Так, теперь свитер снимай.

– Ирочка...

– Потом все спросишь, и я тебе все скажу. Сейчас представление начнется, а у меня первый выход. Переодеться не успею, – Ирочка на секунду нахмурила брови и тут же умоляюще улыбнулась. – Ну, давай же, Сережка, – она протянула руки к его свитеру.

Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться, и через полминуты стриптизерша с его курткой, свитером и рыболовном ящиком скрылась за дверью гримерной. Сергей, еще не успевший отдышаться после быстрой ходьбы, прошел на кухню, где первым делом напился воды из под крана и умылся, вытерев лицо рукавом рубашки. Затем одну за другой стал открывать крышки всех сковородок и кастрюль, попадавшихся ему под руку.

Не далее четверти часа назад он покинул место, где повариха тетя Вера, стала рыбой – ночным хищником налимом, от которого Григорий оставил пешней лишь кровавое месиво. Сергей видел это своими глазами, хотя уже сейчас ему казалось, что все происшедшее было или сном, или же галлюцинациями.

А, может, он и в самом деле не был на реке, не встречался там с Григорием, не слушал его невероятный рассказ, не пинал ногой, пытавшегося спастись налима? А, может, и сюда, на кухню он пришел не для того, чтобы по просьбе Григория узнать, кто кроме тети Веры ел сегодня пойманного им налима? Пришел лишь для того, чтобы найти что-нибудь поесть для себя, ведь Сергей сегодня не ужинал...

– Эй, ты чего там забыл? – сердитый окрик заставил замереть, как только он коснулся ручки холодильника. Обернувшись, Сергей узнал в подходившим к нему парня того самого охранника, который не пускал его прошлой ночью в гримерскую.

– Привет, Петя, – сказал он как можно невозмутимей. – Понимаешь, я ужин проспал, а жрать хочется.

– Ну? – охранник подошел вплотную и неодобрительно уставился на его руку, все еще не отпускавшую ручку холодильника.

– Так я сегодня тете Вере вот такого налимища подарил. Ну, и подумал – может, от него осталось чего?

Петр, наверное, с минуту смотрел на него тупым взглядом, а потом вдруг разразился хохотом.

– Ты чего? – не уловил юмора Сергей.

– Да съела тетка Вера твоего налима, вот чего! – сказал Петр, просмеявшись. – В одиночку схомячила. Я пытался, было у нее кусочек стырить, так куда там – чуть по лбу не получил...

– Ну, и хорошо, что не стырил, – облегченно вздохнул Сергей.

– Почему это хорошо? – подозрительно спросил Петр, но даже если бы ему ответили, он все равно бы ничего не разобрал из-за грохнувшей во всю мощь музыки. Стриптиз-шоу началось, и Сергей, подмигнув и братски хлопнув охранника по плечу, поспешил в зал.

Там все до одного сидячие места были забиты, и пришлось остаться у входа в зал вместе с такими, как и он, опоздавшими. Многих зрителей Сергей узнал: участники рыболовного чемпионата – спортсмены, тренеры, судьи решили хотя бы сегодня не пропустить “культурную программу”. Он поискал глазами Владимира Ивановича или кого-нибудь из команды “Мастер-рыболов”, но те, видимо, всерьез намеривались стать чемпионами и соблюдали спортивный режим.

Не успел Сергей подумать, почему музыка звучит впустую, и под нее никто не танцует, как она резко оборвалась. И тут же микрофон оккупировал дискжокей:

– Добрый вечер, дорогие гости, дорогие друзья, – радостно затараторил он. – Разрешите поприветствовать вас на нашем стриптиз-шоу и пожелать приятно провести время. Как нам стало известно, в эти дни на нашей любимой речке Покша проводятся соревнования по ловле рыбы из подо льда. Поэтому-то большинство из присутствующих сегодня здесь – знаменитые российские рыболовы! – В зале одобрительно загудели, и дискжокей сделал двухсекундную паузу, после чего продолжил:

– Сегодня закончился первый тур, а завтра будет тур второй. Кто-то станет победителем, но побежденных не будет. Не будет хотя бы потому, что вы пришли на наше шоу и сейчас специально для вас впервые будет показан оригинальный номер, посвященный рыболовным соревнованиям. Итак, перед вами выступает наша непревзойденная стриптиз-звезда Ирочка - рыбачка!

И вновь на полную мощность зазвучала музыка, на этот раз – известный всем “танец с саблями”, и под нее не на сцену, а в центр зала короткими шажками выбежала Ирочка. Она была в коротких сапожках, и Сергей обратил внимание, что на ней надеты его куртка и шапочка, а на плече висит его рыболовный ящик.

Между тем, Ирочка начала очень похоже разыгрывать роль рыболова-спортсмена, суетящегося в первые минуты после старта. Поставив ящик и, быстро оглядевшись по сторонам, она сделал вид, что сверлит коловоротом лунку. Сначала одну, потом вторую, потом как бы наполовину засверлила коловорот в лед, чтобы он остался стоять в вертикальном положении, и вернулась к ящику. Вертя головой по сторонам, словно наблюдая за соперниками, достала из ящика кормушку и сымитировала прикармливание лунок. После чего в руках у “спортсменки” оказалась удочка, на которую она как бы насадила мотыля и опустила мормышку в лунку.

Здесь музыка сменилась на медленную, а Ирочке, конечно же, стало жарко. И вот уже молния на курточке медленно расстегивается, и сама курточка падает на пол, а вслед за ней и шапочка. Но Ирочке все равно жарко. Утерев со лба пот, она стягивает через голову шерстяной свитер и также небрежно бросает на пол.

Оставшаяся в белоснежных трусиках, бюстгальтере и сапожках, стриптизерша взяла удочку и начала ею “играть”, сама при этом, соблазнительно крутя попкой и принимая самые разнообразные позы. А потом у нее “произошла поклевка”, и Ирочка радостно заплясала, хвастаясь окружающим будто бы пойманной рыбкой. И радость эта проявлялась столь бурно, что вместе с удочкой в руке у нее оказался и ее бюстгальтер, которым стриптизерша помахала над головой и убрала в ящик. После чего Ирочка заговорщицки оглядела зал и, подмигнув, как показалось Сергею – именно ему, достала из ящика бутылку водки, вызвав тем самым среди зрителей настоящую овацию...

На протяжении всего номера Сергей находился, будто в каком-то тумане. Он смотрел на Ирочку, а перед его газами мелькали сцены сегодняшнего дня: как он вместе с Генкой вытаскивает из лунки налима, как встречается с Ирочкой во время соревнований, как она позирует ему дома и на улице, как он отдает рыбу тете Вере, как глаза поварихи превращаются в налимьи бусинки, как Григорий молотит и молотит пешней, как он рыскает по кухни в поисках остатков налима... Григорий говорил, что в рыбу превратится всякий, кто съест от нее хоть маленький кусочек. По словам охранника, тетя Вера никому не дала налима даже попробовать...

И тут, глядя, как почти полностью обнаженная Ирочка, поставив одну ногу на ящик и уперев руку в бок, делает вид, что пьет водку из горлышка бутылки, Сергей с ужасом вспомнил, что после того, как она днем на улице точно в такой же позе выпила из горлышка несколько маленьких глотков коньяка... После этого она откусила и съела мерзлый налимий плавник!

Сергей рванулся к Ирочке, но она уже, подобрав с пола вещи, убегала за кулисы под одобрительные крики и гром аплодисментов – собравшиеся в зале рыбаки были в полном восторге. Он побежал за ней, но за кулисами, как и вчера, наткнулся на охранника Петра. Что-то объяснять ему было бесполезно, и Сергей, не раздумывая, врезал Петру кулаком в солнечное сплетение.

Тот оказался крепким парнем, и даже оказавшись после удара в полусогнутом состоянии смог угостить непрошенного гостя чувствительным тычком в бедро. Сергей врезался в дверной косяк, но на ногах удержался и попытался все же проскочить дальше, но охранник с рычанием навалился на него сзади, валя на пол. Падая, Сергей успел заметить, как Ирочка в его куртке и шапочке бежит через кухню на выход. Развернувшись на спину, он зло замолотил кулаками по держащим его рукам, а когда охранник подтянулся ближе и открылся, угодил ему прямо в нос. Тот вскрикнул и схватился за лицо, а Сергей еще добавил ему сверху по голове и наконец-то оказался на ногах.

За то время, что он потерял, возясь с охранником, Ирочка могла бы, к примеру, добежать до третьего этажа, но Сергей почему-то был уверен, что она уже на улице. Он выскочил на мороз, как был, в рубашке и без шапки и побежал по дороге под горку, а потом свернул на слегка запорошенную тропинку, ведущую к реке, на которой были свежие следы. Он надеялся, что вот-вот догонит Ирочку, остановит, вернет обратно, в гостиницу или отведет домой, но впереди, насколько позволяли видеть темнота и снег, никого не было.

– Ирочка! Подожди меня, Ирочка! – закричал он и побежал дальше, глотая ртом морозный воздух. И тут же, обо что-то споткнувшись, упал лицом в снег. А когда встал и оглянулся узнать, что ему помешало, наткнулся взглядом на валявшуюся на тропинке куртку.

– Нет, – прошептал Сергей, наклоняясь, чтобы ее поднять, – нет, только не это, только не...

Но под курткой было именно то, чего он больше всего не хотел бы увидеть: его шапка и свитер, а еще – Ирочкины трусики и сапожки. Сергей не притронулся к одежде и, несмотря на мороз и снег, не стал надевать куртку. На непослушных и негнущихся ногах он пошел по тропинке по направлению к речке Покша туда, где бывший рыбак Григорий стоял с пешней в руках над замерзающей лункой...

Опубликовано в журнале "Искатель" № 2 - 2002

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Евгений Константинов

Чебуречная на Бухаревой сашне

Посвящается В.В.Орлову

Плавленый сырок засыхал в холодильнике в буквальном смысле слова. Еще на полках наблюдались несколько сморщенных редисок, сиротливый кусочек сливочного масла на блюдце и открытая банка заплесневелых огурцов. Все. Дверцу в морозильную камеру если и можно было открыть, то только сломав, либо разморозив весь холодильник.

– Что я вам говорил! – не скрывая торжества, воскликнул Серега Костиков.

– С ума сойти, – почесал за ухом симпатичный бородатый парень.

– Неужели так вот и живут современные московские миллионеры? – пожилой господин, тоже с бородой, только совсем седой, взял пару редисок и показушно приложил к глазу монокль, чтобы получше их рассмотреть.

– Я сам поражаюсь, – развел руками Серега. – У Сфагнума дома всегда ни пожрать, ни выпить. Зато – семикомнатная квартира на древнейшей московской улице Сретенке с двумя балконами и сауной в ванной комнате.

– С сауной?! – удивился долговязый очкарик и незамедлительно отправился на поиски таковой.

– Господа рыболовы, я сейчас, – донесся откуда-то из глубин квартиры голос хозяина. – Наливайте пока!

– Да мы-то нальем. А ты, что ж о закуске не позаботился? – крикнул Серега, но ответа не получил. – Эх, надо было в чебуречной на Бухаревой сашне затариться!

– Что такое – Бухарева сашня? – спросил бородатый-симпатичный.

– Шуба, не переживай, есть у меня закуска, – не позволил ответить обладатель монокля. – Ты лучше посуду доставай…

Сегодняшних гостей Сфагнума, своего хорошего приятеля-рыболова, Серега Костиков по прозвищу Шуба встретил каких-то полчаса назад на Комсомольской площади. Сфагнум пригласил их всех, пообещав полностью оплатить проезд и прочие расходы. Пригласил, чтобы вывезти к себе на дачу и устроить на Учинском водохранилище мини-соревнования по подледной рыбалке.

Бородатый парень, которого все звали Юрьич прибыл на Казанский вокзал из Нижнего Новгорода, обладатель монокля пожаловал на Ленинградский из северной столицы, а долговязый очкарик по прозвищу Двойник и родом из Ярославля, соответственно, приехал на Ярославский. Шубу «московский миллионер» Сфагнум по дружбе попросил быть судьей так называемого «Кубка открытия сезона». Рыбачить им предстояло завтра, а сегодняшний вечер предполагалось провести за дружеским застольем…

Хозяин квартиры появился на кухне, когда на столе красовались поллитровка мутноватой самогонки, выставленная Двойником, литруха водки – от Юрьича, пятизвездочный коньяк – от Стасега и шесть бутылочек пива, которыми предусмотрительно запасся Шуба. Из закуски – шмат сала, два зеленых соленых помидора и шоколадка «Люкс».

Сфагнум, как всегда был оригинален, представ перед гостями в шлепанцах на босу ногу, но в строгом черном костюме, белой рубашке и галстуке-бабочке. Будто в консерваторию собрался.

– Ты чего это вырядился? – округлил глаза Шуба.

– Встреча с друзьями для меня всегда праздник, – с серьезным видом сказал Сфагнум, подходя к столу и беря наполненную коньяком стопочку. Но, прежде чем выпить, пафосно продекламировал:

«Белая рубашка на стене висит.

Воблер Каун Даун на столе лежит…»

– Конгениально! – похвалил Юрьич и тут же выдал:

«На столе бутылочка пива,

Рядом – «Аглиа Лонг».

Шашки, шахматы, нарды,

Домино, пинг-понг!»

– А при чем здесь пинг-понг? – не донеся до рта стаканчик, спросил Двойник.

– При том же, что и домино, – ответил Юрьич и, чокнувшись с ярославцем, выпил.

Выпили все. И Стасег, ловко поломавший шоколадку «Люкс», вновь наполнил стаканчики коньяком. После чего, глядя в потолок через монокль, задумчиво произнес:

«Эксперименты со ступенчатой проводкой

Проводил по трезвости в ванне я.

А завтра – с пивом и водкой

На Учинском – соревнования…»

– Кстати, напоминаю правила завтрашних соревнований, – сказал Шуба, завладевая одним из двух помидоров. – Ловим пять часов на любую зимнюю снасть. А именно: на удочку с мормышкой, блесной, балансиром, чертиком, а также на поплавочную удочку. Можно выставить по три жерлицы, при условии, что живец будет пойман завтра самим рыболовом.

– А какой живец лучше – плотвичка или окунь? – вежливо поинтересовался Двойник.

– Плотвичку там замучаешься искать, – сказал Шуба. – Тем более что мы умеем ловить окуня – только вынимай…

– Ты лучше наливай! – прервал очередную декламацию Стасег. – Давайте-ка, водочки усугубим.

– А я что-то по самогонке соскучился, – потер руки Юрьич.

Тосты неизменно касались актуальной темы: «За прошедший сезон открытой воды!», «За предстоящее открытие сезона подледного!»; ставшее классикой: «Ну, за рыбалку!»

– Нет, мужики, я все-таки не понимаю, как можно закусывать салом без хлеба?! – воскликнул Шуба. Помидоры давно были съедены, пустое сало в рот не лезло, а, запивая водку и самогон пивом, он успел заметно опьянеть. – Сбегаю-ка я за нормальной закусью, да и пивком затариться надо – и на сегодня, и на завтра.

– И я с тобой, – поддержал приятеля Юрьич.

– Кстати, как я уже говорил, лучшая закусь – в чебуречной на Бухаревой сашне! Туда и пойдем.

– Ты имеешь в виду – на Сухаревой башне? – спросил Сфагнум. – Ту, что под рыболовном магазином?

– Можно подумать, поблизости есть другая чебуречная!

– Рыболовный я видел, – вмешался Стасег. – И чебуречную тоже заприметил. А башню на Сухаревке не разглядел что ли сослепу?

– Её еще в тридцать четвертом по приказу Иосифа Виссарионовича разобрали, – сказал Шуба.

– Вот гады! – прокомментировал Юрьич.

– Ага. Только название и осталось – Сухарева башня, то есть, Бухарева сашня.

– Мужики, можно и я с вами пойду? – попросил Двойник. – Неплохо бы и в рыболовный заглянуть.

– Идея! – воскликнул вдруг Сфагнум. – Сейчас быстренько выпьем, потом все вместе пойдем в магазин, а потом – в чебуречную и там мы устроим такое…

* * *

Воплощая в жизнь свою задумку, Сфагнум купил в рыболовном магазине четыре коротких удильника для подледного блеснения, четыре одинаковых балансира, оснащенных двумя впаянными крючками и подвесным тройничком, четыре катушечки лески по 25 метров, и подсачек с короткой ручкой, но объемистой мотней. Подсачек отдал не очень прочно державшемуся на ногах Шубе, один комплект рыбацких причиндалов взял себе, остальные разделил между приятелями, чтобы тут же, в магазине намотать на удильники леску и привязать балансиры.

В отличие от товарищей, одетых так, словно они собрались на рыбалку, то есть, в утепленные сапоги, комбинезоны и вязаные шапки, Сфагнум пришел в магазин в лакированных ботинках и все в том же фраке, белой рубашке и галстуке-бабочке. На улице все говорило о том, что вот-вот выпадет первый снег, но от дома Сфагнума до магазина было две минуты ходьбы, и замерзнуть он не успел.

Чебуречная на Сухаревой башне встретила ворвавшихся в ее недры рыбаков неповторимым запахом тех самых чебуречных, что существовали в Москве четверть века назад и раньше. «Недры», кстати, были достаточно скромные: ничем не выделяющееся помещеньице с раковиной для мытья рук рядом со входом, широкой амбразурой для раздачи собственно чебуреков и прилагающимся к этому благословенному продукту напиткам, за которой посетителей обслуживали раздатчица и кассирша; и небольшим залом с отсутствием стульев, но с высокими, рассчитанными на пятерых, столами вдоль стен и несколькими круглыми – в центре.

От посетителей чебуречная не ломилась, но и не пустовала. За одним круглым столиком теснилась группка из шести-семи студентиков, довольно громко выражающих удовольствие от происходящего действа – неторопливого пития пива и очень уж экономного поедания успевших остыть чебуреков. За другим столом, расположенным в дальнем углу, хмурого вида толстенный работяга ожесточенно уничтожал высокую гору «фирменного блюда», с таким же ожесточением прикладываясь к купленной здесь же бутылке водки, а напротив него, словно для контраста, расположился сухонький мужичок в очках с единственным чебуреком на пластмассовой тарелочке и единственным стограммовым шкаликом, до которых у него еще не дошли руки, занятые раскрытой книгой с названием «Камергерский переулок». Пили и закусывали горячими, истекающими аппетитнейшим соком произведениями кулинарного таланта местного повара и троица восточного типа мужчин, и неопрятного вида явный алкаш, и две солидные пары, что называется, в годах, и даже парочка джентльменов, на беглый взгляд, нетрадиционной сексуальной ориентации…

Между столиками сновала бурчащая под нос уборщица, сметая со столов на свою каталку смятые пластмассовые стаканчики, тарелки с использованными салфетками и опустошенную посуду.

– Все, как договаривались, – сказал Сфагнум приятелям и кивнул на освободившийся в центре зала столик.

Приятели тут же его оккупировали, а Сфагнум встал в короткую очередь и уже через пару минут присоединился к ним с пятью стограммовыми шкаликами водки и пятью стаканчиками. Не взяв на себя заботы купить закуску, то есть, чебуреки, чем сразу вызвал подозрение уборщицы.

Рыбакам, напротив, до уборщицы не было никакого дела. Они молча отвинтили крышки у маленьких бутылочек, разлили содержимое по своим стаканчикам, все так же молча чокнулись и выпили.

– А теперь попрошу приготовиться, – сказал Сфагнум и подошел к занятой обслуживанием очередного клиента кассирше. О чем-то с ней пошушукался, после чего, набрав в грудь побольше воздуха, громогласно обратился к залу:

– Уважаемые господа! Товарищи! Прошу минутку вашего драгоценного внимания! Не сочтите меня и моих друзей за полных придурков, или каких-нибудь отморозков. Просто у нас рыбацкий праздник – открытие зимнего сезона, и мы хотим немного повеселиться…

– Короче! – перебил кто-то из студентов. – А то «Склифосовского» здесь в ста метрах через дорогу.

– Вот эти деньги, – Сфагнум вскинул над головой руку с десятком тысячных купюр, – я передаю нашей уважаемой хозяюшке, работающей за кассой. С одной единственной целью! Отпустить на эти деньги по требованию любого здесь присутствующего – по шесть чебуреков, по бутылочке пива и по двести граммов водки.

– Ого! – подал голос алкаш.

– Нехило! – откликнулись от студенческого столика.

– А с чего вдруг такая щедрость? – поинтересовался прервавший чтение «Камергерского переулка» интеллигент.

– Объясняю, – расплылся в улыбке Сфагнум. – Дело в том, что у нас возник некий спор, который может разрешиться только здесь и сейчас. Но это будет сопряжено для присутствующих с некоторым э-э-э… дискомфортом что ли. Нет-нет, господа, мы вас всех глубоко уважаем и просим не обижаться, а расценить все, что произойдет в течение следующих трех-четырех минут просто, как невинную шалость.

– Чего-то я не понимаю… – пробасил толстый работяга.

– Сейчас вы все поймете, – не стал затягивать действо Сфагнум и подмигнул Шубе.

– Внимание! – провозгласил тот, взмахнув подсачеком. – Первый этап кубка «Открытие зимнего сезона» считаю открытым. Старт!

В следующее мгновение Сфагнум, Юрьич, Стасег и Двойник выхватили из подставленного Шубой пакета удильники с привязанными к леске балансирами и бросились к раскрывшим рты посетителям. Нет, посетители их не интересовали абсолютно. Все внимание соревнующейся четверки было обращено на лежащие на тарелках чебуреки. Рыбаки не хватали их руками, но с размаху вонзали в чебуреки балансиры, подцепляли их на впаянные крючки или подвесной тройник и бежали к Шубе, чтобы сбросить добычу в подсачек.

Возникшая было после крика «Старт!» тишина, нарушилась взвизгами женщин, отборной матерщиной, гоготом студентов и такими выкриками, как:

– Есть! Убери руки! Мой! Как я играю! Противный! Идиоты! Отдай, гад! На-на! У меня уже третий…

И лишь один человек, тот самый неопрятного вида алкаш, не проявляя суеты в образовавшейся суматохе, подошел к вытаращившей глаза кассирше и, кивнув на зажатые в ее руке деньги, переданные Сфагнумом, вежливо попросил:

– Подготовьте мне, пожалуйста, шесть чебуреков, пиво и двести водочки….

Очнувшаяся хозяюшка продублировала через плечо заказ своей помощнице. А тем временем шум в зале все нарастал. И этот шум неожиданно перекрыл неописуемо радостный вопль: «Сошел!» – исторгнутый Двойником, когда у Сфагнума, уже подбежавшего к подставленному Шубой подсачеку, соскочил с крючка и шлепнулся на пол чебурек, брызнувший своим непревзойденным по вкусу соком.

– Не-е-ет! – еще громче заорал Сфагнум и отчаянно попытался поддеть крючком чебурек, повергнутый на не очень чистый пыл.

– С пола – не считается! – твердо объявил обладателю смокинга не очень твердо держащийся на ногах судья. – Еще одно такое нарушение и – дисква, то есть, дисквалификация.

– Эх! – Сфагнум в сердцах наподдал несчастный чебурек ботинком, и тот отлетел прямехонько под ноги Стасега, торопящегося к подсачеку со своим очередным трофеем.

Это надо было видеть! Наступив на чебурек, седобородый питерец поскользнулся, падая, выронил удильник, но ухватился за полу куртки оказавшегося рядом чернобородого Юрьича и увлек его за собой. При этом чебурек, болтавшийся на балансире нижегородца, оторвался и взлетел под потолок. Оказаться на полу ему было не суждено, – Двойник, который как раз подбежал к Шубе с только что добытым чебуреком, мгновенно отреагировал и, словно собака, хватающая на лету резиновый мяч, подпрыгнул и впился в падающее фирменное блюдо зубами. Чебуречный сок залил очки представителя славного города Ярославля, но, не обращая на это внимания, Двойник поднес к чебуреку балансир и проткнул его свободным крючком. После чего сбросил оба трофея в подставленный подсачек.

– Зачет, однако! – давясь от смеха, выдал Сфагнум.

– Финиш! – тут же заорал Шуба. – Уходим!

Подхватив под руку поднимающегося с пола Юрьича, он бросился вместе с ним на выход. Сфагнум вместе с Двойником повторили маневр в отношении Стасега, и вся пятерка благополучно покинула чебуречную на Сухаревой башне, оставив свидетелей трехминутного безумства – кого-то смеяться, кого-то материться, а кого-то наслаждаться халявными чебуреками, пивом и водкой, которые по первому требованию выдавала гостеприимная хозяюшка.

А рыбаки, возглавляемые Шубой, в подсачеке у которого слиплись десятка полтора чебуреков, бежали по Сретенке, хохоча, держась за животы и утирая слезы. И только перед подъездом дома Сфагнума весельчаки остановились, чтобы перевести дух и подставить разгоряченные лица под крупные снежинки медленно опускающиеся на вечернюю Москву.

Завтра на Учинском водохранилище рыбаков ожидала другая потеха…

Опубликовано в газете "Рыбалка круглый год" № 24 - 2008

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы, по просьбам друзей по увлечению размещаю "старенькое". Это, правда не фантастика, а почти быль. Хотя, рыбалка - это уже фантастика!

С уважением,

Евгений Константинов

О том, как Шуба едва чемпионом не стал

Героя нашего рассказа зовут Шуба. Нет, конечно же, это не имя и не фамилия, а самое обычное прозвище. Настоящее имя Шубы – Сергей, а фамилия… нет, не Шубин, а Костиков. Логичней было бы дать ему прозвище Костяк, – в детстве все его так и называли. Но с тех пор, как Сергей по-настоящему увлекся спортивной рыбалкой, по другому, кроме как Шуба его никто не называл. А впервые Серега Костиков стал Шубой при довольно занимательных обстоятельствах во время соревнований по мормышке.

Была середина января – самый, что ни на есть глухой сезон. На улице – морозец за двадцать градусов, да еще, порой, ветерком потягивает. Но соревнования есть соревнования, они должны состояться в любую непогоду.

Серега это прекрасно понимал, но о том, что его попросят выступить на тех соревнованиях, вместо одного заболевшего спортсмена, узнал лишь накануне вечером, когда вовсю праздновал юбилей своего начальника, тоже заядлого рыбака. Причем, юбилей подходил к завершению. Соответственно, для подготовки снастей и всяческих рыболовных причиндалов у Сереги не было ни времени, ни делового трезвого настроя. Но, раз он пообещал выручить команду своим участием, значит, подвести ее, ни в коем случае не имел права.

Утром, несмотря на головную боль, дрожание рук и страшную жажду, Костиков выдвинулся на место сбора участников соревнований. Вот только, у какого метро должны собираться спортсмены и судьи, он немного перепутал. Надо было выйти на “Водном стадионе”, а Сергей почему-то подумал, что на “Речном вокзале”, то есть на одну остановку дальше. Вышел он из метро, никакого сборища рыбаков не увидел и решил, что ошибся не с местом встречи, а со временем, то есть, что он опоздал, и все уже ушли на водоем. И, хотя он ни разу на этом водоеме не рыбачил, но где находится вода, то есть лед, знал. Поэтому, купив в ларьке бутылочку пива, чтобы хоть как-то погасить жар в груди, направил свои бахилы “вдогонку” за спортсменами.

А тем временем спортсмены, собравшиеся у “Водного стадиона”, зарегистрировались у главного секретаря и в приподнятом, предстартовом настроении направились на лед Химкинского водохранилища. Только в команде “Профи-рыболов”, за которую должен был выступать Костиков, рыболовы выглядели мрачновато – без одного игрока на хорошее место рассчитывать не приходилось. Правда, капитан “профи”, опытный Михеич, не терял надежды, что Костиков еще появится. В крайнем случае, рассчитывал командную неудачу компенсировать успехом в личном зачете.

Дотопали рыбачки до льда, Доползли, утопая по колено в снегу, противоположного берега – и чего только этих судей вечно за тридевять льдов тянет! Когда жеребьевку проводили, Михеич Костикова тоже на всякий случай прожеребил. А вдруг успеет Серега? Ну, мало ли – проспал слегка, или с общественным транспортом что случилось?

До последней минуты не терял капитан “Профи-рыболова” надежды. И правильно сделал, что не терял. Не успели спортсмены начать разбредаться по своим зонам, как увидел Михеич на белоснежном поле приближающуюся темную точку. А через минуту-другую уже был твердо уверен, что точка эта – пятый игрок его команды. По шубе Костикова узнал. Была она у Сереги какая-то несуразная: по цвету – серо-буро-черная, вся клочковатая, короткая, с куцым воротником и почему-то с одним боковым карманом. Но грела шуба хорошо – даже издалека было видно, как от спешащего Сереги пар клубами валил. Когда до народа метров сто осталось, Серега, видать, совсем упарился, шубу с себя снял, но не бросил, а так за собой по снегу и поволок.

– Да брось ты эту шубу, Серега! – стал кричать Михеич, когда тот оказался в пределах слышимости. – Брось шубу, а то на старт опоздаешь!

На старт опаздывать было никак нельзя. Есть такое в рыболовном спорте правило, что если кто-то на старт или финиш опаздывает, то это расценивается хуже, чем, если бы он даже ни одной рыбки не поймал.

Вот и кричал капитан своему подопечному, надрывая глотку, а, вторя ему, и другие рыбачки и даже судьи скандировать принялись:

– Брось шубу! Шубу брось! Шубу, шубу, шубу брось!

Однако Серега и шубу не бросил, и на старт не опоздал, в самый последний момент успел. Правда, свое экзотическое одеяние из рук он все-таки выпустил. Но только после того, как после старта в зону вошел. А как уронил он шубу, так и сам на нее рухнул, совсем из сил выбившись. Но долго отдыхать было нельзя, и кое-как поднявшись на ноги, оставив шубу на снегу валяться, поковылял поближе к берегу, где спортсмены уже вовсю мелких окунишек потаскивали.

Доковылял, просверлил одну лунку, другую, бросил в них по щепотке мотыля мелкого, достал удочку, кое-как насадил мотыля крупного, опустил мормышку в лунку, а поиграть ею нет никакой возможности. Руки трясутся даже не столько после вчерашнего, сколько из-за кросса по ледовому панцирю и потраченных нервов, что если опоздает, команду подведет. Голова раскалывается – но это все-таки после вчерашнего. Во рту все пересохло: одной бутылочки утреннего пива маловато оказалось, а вторую взять негде. Какая там рыбалка, какие там соревнования!

Положил Серега удочку на лед, рукой трясущейся придерживает, чтобы правила не нарушать, а сам не знает, как здоровье поправить. Глядь, – кивочек на удочке вздрогнул чуть сильнее, чем руки дрожат. Подсечка, и вот он – первый полосатик. От нуля ушел, и то хлебушек. Повторил Серега тактику придерживания дрожащей рукой удочки, лежащей на льду. Минут через шесть еще одну рыбку поймал. Но соседи-то за это время успели штук по пять окуней в свои набедренные сумки убрать.

А руки у Сереги еще сильней трястись начали. И уже не из-за похмелья и нервов, а из-за пробирающего холода. Шуба-то его там, у самой границы зоны осталась лежать. И что же она там лежит? Зря, что ли Серега ее тащил?

– Эх, шуба моя шуба! – крикнул Серега и побежал за ней, за родненькой, не забыв, однако, с собой удочку прихватить – так, на всякий случай.

И в отношении удочки оказался совершенно прав. Поднял Серега свою шубу, от снега отряхнул, смотрит, а на том месте, где она лежала – пара лунок полуприпорошенных оказалась. Явно кто-то здесь накануне на поплавочную удочку ловил. А раз сидел тут поплавочник, значит, место должно быть проверенным, а лунки – кормлеными. Так почему бы в одну из этих лунок мормышечку не опустить? Вдруг крупняк хапнет?

Серега рукой лунку от шуги, сколько мог, очистил, свежего мотыля на крючок насадил, мормышку в воду опустил. Глубина приличной оказалась, больше семи метров – еле-еле лески хватило. Серега мормышкой по дну постучал и плавно, насколько позволяли трясущиеся руки, поднимать начал. Вдруг согнутый кивочек распрямился, Серега машинально подсек и сразу понял, что на другом конце снасти никак не двадцатиграммовый окунек. Потихонечку, потихонечку начал он выбирать пальчиками натянутую леску, вот уже в черной заколыхавшейся воде мелькнул серебристый бок, и на льду оказался подлещичек граммов на двести!

Серега даже не столько рыбе обрадовался, сколько тому, что никто из спортсменов не видел, как он ее вытащил. Ведь спортсмены они такие – лучше сами не поймают, зато и тебе не дадут: обсверлят, обрубят, в соседние лунки, пусть и не ближе пяти метров просверленные, по “самосвалу” мотыля вывалят, и… прощай клев, прощай рыба.

Особо не торопясь, подсадил Серега к полуобсосанному мотылю второго, свеженького и повторил маневр с опусканием, стучанием мормышкой по дну и медленным подниманием. Несколько раз повторил, пока кивочек вновь из согнутого положения горизонтальное не принял. Подсечка – есть! Хо-ороший! Главное – тащить медленно, не суетясь, чтобы и рыба не сошла, и не заметил никто. Второй подлещик попался, потом третий, четвертый… У Сереги и руки перестали дрожать, и головная боль прошла, мысли прояснились. И главное – никто даже и не подозревает, что у него уже полсумки рыбой набито. Хотя некоторые уже оборачиваться на него начали, мол, чего это он там, на глубине застрял?

Чтобы конспирацию соблюсти, вздохнул Серега громко и горестно, удочку смотал и к берегу неспешно так направился, будто дела у него совсем ни к черту, и ловить ему сегодня нечего. Даже флажок рядом с уловистой лункой не оставил, чтобы на ней и поблизости ловить никому в голову не пришло.

А под берегом народ, знай себе, матросиков такает. Серега тоже парочку поймал – один другого меньше. Но о каких матросиках может идти речь, когда на семи метрах подлещик твоего мотыля дожидается!

Вновь перебрался Серега на ту замечательную лунку, которую под своей шубой обнаружил. Теперь уже на крючок трех мотылей насадил в расчете на оковалка. И ведь поймал оковалочка-то! Поймал такого, что через сузившуюся лунку продирать пришлось.

Клевал подлещик редко, но метко. И в итоге, когда после финиша уловы взвесили, Серегина рыба в два раза тяжелей, чем у ближайшего соперника оказалась. Даже сомневающиеся нашлись – не принес ли он с собой рыбу? Но тут главный судья вмешался – он, оказывается, со стороны хорошо видел, как Серега этих подлещичков втихаря от всех потягивал.

Больше всех радовался даже не сам Серега, а Михеич. Радовался и тому, что “Профи-рыболов” в лидеры выбился, и что в его команде новый сильный боец появился.

– Как же ты умудрился такое отличное место надыбать? – поинтересовался он у Сереги.

– Да случайно. Под шубой моей старая кормленая лунка оказалась, – простодушно сознался тот.

– Молодец, Шуба! – похвалил капитан. – Давай, чтоб во втором туре такую же нашел!

Но во втором туре, как ни старался Серега найти еще одну старую лунку, сколько сам на глубине ни сверлил и ни кормил, так ни одного подлещика и не поймал. Хорошо хоть на мели несколько окуней взял. Близка была Серегина победа, и даже общий вес улова у него так самый большой и остался, но до чемпионства и даже до призового места он не дотянул.

Зато команда его все равно медали, пусть и не золотые, а серебряные, но завоевала. А еще с тех пор к Сереге прозвище прицепилось – Шуба.

Публиковалось неоднакратно, но сейчас не припомню, где именно...

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы, вот еще одна зарисовочка про Шубу.

С уважением,

Евгений Константинов

О том, как Шуба нарушителей разоблачил

Для Сереги Костикова по прозвищу Шуба рыболовный спорт стал самой, что ни на есть правдой жизни и даже самой жизнью. Во всем остальном, что не касалось рыболовного спорта, он разбираться не то чтобы не хотел, а просто понимал, что в жизни общества все равно изменить ничего не сможет. Понимал, что никакого таланта, никаких мозгов и никаких сил для этого не хватит. Чтобы что-то селать, надо быть политиком, а это не очень чистое дело Шуба не уважал.

Зато рыболвный спорт Шуба и уважал, и любил, и был глубоко убежден, что уж в этом-то деле добиться правды можно. И ради этого готов был очень многим пожертвовать.

Главным в своем любимом спорте Шуба считал честность. Нет, незначительные нарушения правил он, конечно же, допускал. К примеру, дистанцию между спортсменами нарушить или втихаря на лунке без флажка половить – это преступлением не было, впрочем, также, как и в футболе – подножку поставить или рукой сыграть. Заметил твое нарушение судья, сделал замечание, и все – дальше без шалостей, а то можно и предупреждение схлопотать.

Зато такое действо, как подлог или передачу рыбы Шуба считал преступлением, заслуживающим самую суровую кару. А ведь однажды, на заре своей спортивной карьеры, Серега Костков оказался буквально на грани такого преступления. Дело было так.

На Рузском водохранилище проходил чемпионат по спиннингу. Соревновались в один тур, в кажой команде было по четыре человека, и командный зачет считался по сумме мест. Шубу, как лучшего на тот момент спиннингиста в его рыболовном обществе назначили капитаном команды “Профи-рыболов”. Посовещавшись с товарищами по команде, Семеном, Павлом и Славиком, решили ловить в так называемом заливе “Деревенский”.

Первым от нуля ушел Семен, поймав небольшую щучку, затем Шуба одного за другим взял трех окуней и жерешка, потом порадовался окуньку Славик. А вот у Павла с рыбалкой что-то не заладилось, хотя объективно он ловил посильней их всех. И главное – спиннинговали они в одних местах, так как, согласно правилам, джолжны были далеко друг от друга не отплывать. Но почему-то у Шубы и у остальных поклевки были, а у Павла нет. Чтобы спортсмены правила не нарушали, за каждой командой судья наблюдал. У “Профи-рыболова” судьей был Григорий Григорьевич – живенький такой дедок, строгий, хоть и поблизости на лодченке крутился, все равно за своими подопечными в бинокль наблюдал, чтобы не дай бог не смухлевали.

Но мухлевать они не собирались… до тех пор, пока, уличив момент, когда Григорий Григорьевич отвлекся, Славик не подплыл к своему капитану и не предложил одну рыбку Григорию в лодку перебросить. Мол, для пользы команды. У Шубы от такого предложения вмиг настроение испортилось. Рыбку было не жалко, а командный успех это, конечно, прекрасно, но не в нарушение же спортивной этики, не вопреки своей совести! Хотя, с другой стороны… командная победа… все такое…

Из-за душевных терзаний Шубе даже еще парочке пойманных хвостиков не обрадовался. Вот если бы их Павел поймал, тогда бы все было прекрасно. Но Павел как был с нулем, так и остался. А время уже к финишу приближалось. Шуба, дав Павлу понять, что готов спасти его от нуля, скомандовал всем своим в сторону базы выдвигаться. Судья Григорий Григорьевич тут как тут – плывет с командой параллельным курсом и глаз ни с кого не сводит. Ну, как не сводит? Разве уследишь за четырьмя лодками, которые вперед вырвались и на сто метров в длину рястянулись? Разве на протяжении тридцати минут гребли не выберет один из спининнгистов удобный момент, чтобы другому в лодку окунька перебросить? Были такие моменты, и не один, а несколько, но… Так и не смог Шуба окуня перебросить – рука не поднялась, совесть не позволила.

А когда Шуба и его друзья на финиш приплыли и узнали результаты остальных команд, оказалось, что больше половины участников без рыбы остались, и даже несмотря на один “ноль”, команда “Профи-рыболов” чемпионом стала. И не столько Шуба своей порвой золотой медали радовался, сколько тому, что не допустили они мухлежа и победили честно! Совесть – штука такая, ее на базаре не купишь…

И вот довелось Шубе еще раз побывать капитаном “Профи-рыболова”, только теперь соревнования проводились по зимней блесне. Дело было на Истринском водохранилище, на Пятницком плесе в начале декабря. Стояла оттепель, и во многих местах лелед был покрыт водой, которой становилось все больше из-за неутихающего мелкого дожидчка.

Тогда еще блеснильщики соревнованились так же, как и мормышечники – в зонах. Поэтому после старта все стремились побыстрей занять самые перспективные места, другими словами – неслись очертя голову. Рванул со старта Шуба и… подскользнувшись, шмякнулся на спину и гладкому, как каток льду, гоня от себя волны воды.

– Эт-теньки! – крикнул кто-сзади и громко заржал.

Но Шуба даже не стал выяснять, кто это там над ним смееялся, – некогда было. Пока он на ноги поднялся, пока с себя намокшую шубу снимал, пока воду с нее стряхивал и полы выжимал, остальные спортсмены в его зоне самые лучшие места позанимали. Что ж, к таким соревновательным коллизиям Сереги было не привыкать.

– Эт-теньки! – услышал он вновь и, обернувшись, увидел, как один мордатый мужик убирает в рыболовный ящик только что пойманного окунька. Мужик сидел в углу зоны, как раз на том месте, которое Шуба наметил себе для ловли в первые послестартовые минуты. Офицерский бушлат с погонами подполковника плотно обтягивал его грузное тело. Он прямо-таки восседал на огромном металлическом ящике, делая взмахи удилищем отведенной в сторону рукой, видимо, не имея возможности наклоняться к лунке из-за своего совсем немаленького живота.

Что ж, прикинув на глазок, что расстояние от него до мужика не меньше пяти с половиной метров, Шуба положил на скользкий лед флажок и быстро просверлил лунку. Мужик в бушлате отреагировал мгновенно:

– Эть! Эть, ты что делаешь?! Расстояние кто соблюдать будет?

– Нормальное расстояние, – ответил Шуба и просверлил еще одну лунку в четырех метрах от своей первой и опять в пяти с половиной от лунки мужика – почти на линии нейтральной полосы.

– Судья! Судья!!! – заорал мужик. – Срочно сюда! Дисквалифицируйте этого наглеца! Что вытворяет, а? В трех метрах от меня просверлил…

Он продолжал так разоряться до тех пор, пока подошедший судья не промерил рулеткой расстояние от его лунки до обоих лунок, просверленных Шубой, и пока тот, убрав рулетку в карман не объявил:

– Все в пределах правил. До той лунки ровно пять с половиной метров, до этой – пять девяносто.

– Что значит, в пределах правил? – возмутился мордатый. – Ему что же места вокруг мало?

– Но он ничего не нарушил, – резонно заметил судья.

– А чего ко мне жаться-то? Тебе, что, места мало?

“Да пошел ты…” – ругнулся про себя Шуба. Сделав уже с десяток взмахов удильником, он вроде бы заметил легкое вздрагивание кивочка, которое вполне могло означать поклевку. Вздрагиване повторилось. Теперь Шуба был уверен, что рыба под его лункой есть. Еще пара взмахов и на крючке обозначилась трепыхающаяся тяжесть. Вот он, первый окунек!

И тут же, услышав “Эт-теньки!”, Шуба сначала догадался, а потом и увидел, что мужик тоже поймал. Но у него это был уже второй окунь. В течение следующих пяти минут мордатый еще дважды выдал свое “эт-теньки”, то есть поймал еще двух рыб. У Шубы же больше не было даже намека на поклевку, из-за чего ему хотелось кусать себе локти.

“Надо было сначала место занять, лунку просверлить, а уж потом шубу выжимать!” – корил себя он, осматриваясь в поисках симпатичных мест. Но гладкий лед и ровные берега, без каких-либо заливчиков и выступов берега не вдохновляли. Да и ловившие в зоне рыбачки явно скучали. Оставалось искать рыбу методом “тыка”, то есть, сверлить как можно больше лунок и одну за другой их облавливать.

Чем Шуба и занялся. Он буквально пахал лед: сверлил, сверлил, сверлил… И экспериментировал, менял блесны, менял игру, в общем – пахал. Однако, не забывая следить за соперниками. Но за все время, что Шуба носился по зоне, лишь один незнакомый парень поймал маленького окунька. Больше ни у кого не было даже поклевок. Не клевало и у Шубы. Успокаивало лишь то, что на первых минутах он сумел-таки уйти от нуля.

Минут за двадцать до финиша оживление в вялотекущее действо внес все тот же мордатый мужик. Шуба, непрестанно следивший за происходящим вокруг, обратил внимание, что один тщедушный старичок, ловивший в соседней зоне и просверливший лунку буквально на линии нейтральной полосы, вытащил крупного окуня. Не успел тот поймать, как мордатый, сидейвший неподалеку, завопил на всю округу:

– Судьи, обратите внимание! В соседней зоне грубейшее нарушение правил! В нейтральной зоне ловит! За это с соревнований снимают!!!

Не на шутку перепуганный старичок, который и в самом деле слегка заступил за границу зоны, принялся извиняться, ссылаясь на свое зрение, и поспешил убратся подальше. А мордатый, не долго думая, снялся с лунки, на которой просидел с начала соревнований и засверлился на самом краю зоны, прямо напротив того места, откуда прогнал старичка. И в этом был резон – наверняка, окунь в том районе держался не один.

Однако мордатый, переместившись, оставил место, которое казалось Шубе таким привлекательным. Поэтому, не успел мордатый опустить блесну под лед, как Шуба обозначил одним флажком освободившуюся лунку своего главного конкурента, в полутора метрах от нее просверлил еще одну и положил рядом второй флажок. Заметив этот маневр, мордатый вновь что-то забурчал, но Шубе было не до него. Уже после первого взмахе удильником на свежепросверленной лунке он благополучно вытащил окунька, подбаренного под жаберную крышку. Еще один матросик подбагрился под нижнюю челюсть.

Шуба хорошо видел, что у мордатого на новой лунке не клевало, но и его кивочек больше не фиксировал поклевок. А надо было бы поймать еще хотя бы одну рыбку, чтобы сравняться с конкурентом хотя бы по количеству хвостов. И тут в небо взлетела зеленая ракета, означающая, что до финиша осталось всего пять минут. Обычно это время Шуба посвящал стремительному перемещению от лунки к лунке, делая на каждой не больше двух взмахов. Но сейчас он взялся за коловорот и, стараясь делать, как можно меньше шума, просверлил последнюю лунку.

Блесна опустилась на дно, подняв легкое облачко мути; короткий взмах, и долгая-долгая пауза, еще взмах и… кивок из горизонтального положения согнулся под углом девяносто градусов. Подсечка! Есть! Попавшийся окунь по весу превышал трех пойманных Шубой ранее. Он целиком проглотил блесну, и вытащить ее оказалось непросто. А когда блесна оказалась свободной, в небе загорелась красная ракета. Финиш.

На взвешивание уловов Шуба направлялся в полной уверенности, что его результат будет лучшим в зоне. Пусть по количеству у него столько же рыб, сколько у мордатого, но последний окунь должен был внести вой весомый вклад в победу Шубы. Этот окунь оказался очень бойким, ударял по тарелочке весов хвостом, пару раз вываливался на стол. Когда рыбу взвесили, Шуба не мог сдержать довольного: “Как я играю!”

Но вот к столу подошел мордатый, и желание еще раз повторить эту фразу у Шубы пропало. Вместо четырех окуней тот выложил на весы целых семь! И пусть ненамного, но все же они оказались потяжелее Шубиных. Большой беды в этом не было, – второе место давало право выйти в финал. Огорчал другое – получалось, что Шуба трижды прозевал момент поимки рыбы главным своим соперником, что при таком бесклевье было недопустимо.

Как и другие капитаны команд, Шуба должен был присутствовать у судейского столика до окончания взвешивания. Он стоял немного расстроенный, наблюдая, как фиксируют судьи крохотные уловы, и вдруг обратил внимание, что у одного спортсмена кроме тройки подпрыгивающих на чашке весов окуньков, два лежат словно замороженные бревнышки. Да и по цвету они разительно отличались: живые были ярко-зеленые, а эти – какие-то бледно-желтые.

Удивленный Шуба обратил на сей факт внимание судей. Те подозрительных окуньков в руках повертели, понюхали, под жабры им заглянули и… пришли к однозначному выводу, что пойманы они когда и где угодно только не сегодня и не в этом водоеме. Уличенный в подлоге спортсмен ничего вразумительного по этому поводу сказать не мог и поспешил скрыться от позора с глаз домой.

Судьи продолжили взвешивание уловов следующей зоны и вскоре столкнулись с схожей ситуацией: на весах помимо двух живых окуньков оказались два давным-давно окочурившихся. Заглянули судьи в протокол и увидели, что этот, так называемый, спортсмен, из той же команды, что и предыдущий нарушитель. Проверили уловы остальных членов этой команды, и везде оказалась похожая картина: среди живых ярко-зеленых окуньков обязательно присутствовали разительно отличающиеся по цвету дохлые. Присутствующий при этой проверке Шуба был ничуть не удивлен, что псевдопобедитель его зоны тоже оказался из этой команды.

Надо ли говорить, что команду с соревнований сняли, и их счастье, что с базы не выгнали и на обратный путь в автобус пустили. И пусть в финале Шуба поймал всего одного окунька и не занял высокого места, трагедии в том не было. Важно было то, что восторжествовала справедливость, утверждающая, что рыболовный спорт должен быть честным!

P.S. Уже вечером на базе за рюмкой чая один из провинившихся раскололся. Оказывается, накануне соревнований капитан его команды – тот самый мордатый, купил у своего соседа за червонец несколько окуньков, которых тот держал в морозилке, и перед стартом раздал своим подопечным по две-три штучки. Уж больно ему хотелось первое командное место занять. Вот и заняли они первое место, только от конца. А команду эту еще и на весь сезон десквалифицировали.

И поделом! Шуба таких людей пожизненно бы на соревнования не допускал.

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

На днях у Евгения Михалыча вышла новая книга "Смерть на рыбалке". Кому надо - привезет на НБ, стоимость 170 рублесов. С автографом, понятное дело:-)

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

На днях у Евгения Михалыча вышла новая книга "Смерть на рыбалке". Кому надо - привезет на НБ, стоимость 170 рублесов. С автографом, понятное дело:-)

Дима, ты немного ошибся: 170 - цена в магазине. Я могу привезти по 150, но только если кто-то персонально закажет.

Кстати, вот текст рецензии, опубликованной во вчерашней газете "Рыбак рыбака" № 7 - 2009.

Связываться с рыбаками – себе дороже

Такой вывод можно сделать, прочитав новый роман Евгения Константинова «Смерть на рыбалке». Признаюсь, название книги меня немного смутило. Обычно с рыбалкой ассоциируются такие понятия, как у одних – «безделье», «разгильдяйство», «пьянство», у других – «отдых», «тишина», «умиротворение»… у третьих – «азарт», «наслаждение», «хобби», «спорт»… Но чтобы – «смерть»?! Разве что вспомнить о гибели людей, проваливающихся под лед, или тех, кто по неосторожности задел длинной удочкой линию высоковольтных передач.

Нет. Будучи давно знаком с творчеством чемпиона мира по спиннингу Евгения Константинова, я был уверен, что книга не о таких прискорбных случаях. Если же вспомнить именно о литературном творчестве, а не о многочисленных статьях автора про то, «как правильно ловить рыбу», то можно перечислить цикл рассказов о герое-рыболове Шубе, такие фантастические произведения, как «Живцы» и «Пока не перевёрнут треугольник», мистические – «Щучье племя» и «Налимья погодка», фэнтезийные романы, написанные в соавторстве с А.Штерном «Факультет рыболовной магии» и «Как я играю!», сказку «Витуля» и фантасмагорическую повесть «Плавающий букет кремовых роз». Кстати, о последней удачно высказался писатель Дмитрий Казаков: «Это не фантастика и не мистика, это полный бред, но это бред гениальный…»

У Евгения вся эта фантастика-мистика обязательно вертится вокруг рыбалки. Так же как и четыре криминальные истории в рецензируемой книге. На самом деле историй в «Смерти на рыбалке» намного больше. Здесь и погони-перестрелки, и бандитские разборки, и нежная любовь, и жесткое насилие, и, конечно, рыбалка, рыбалка…

Вот что гласит аннотация:

«Вы любите крутые детективы? Тогда эта книга для вас! Крутые парни – оперуполномоченный и писатель – выходят на дело! Вычислить и обезвредить жестокого маньяка, противостоять боевикам-киллерам, выбраться из ловушки огненно-рыжих сестричек, заманивающих состоятельных рыболовов в собственный отель на берегу озера, и положить конец разнузданной преступной группе. Это их работа! ПОРВИ СВОИ СТАЛЬНЫЕ НЕРВЫ!»

Наверное, для непосвященного читателя в книге многовато рыболовных терминов, но я-то как раз из «посвященных». Возможно, язык писателя слегка простоват, но ведь, по сути, и сама рыбалка не нуждается в мудрствованиях. Может быть, напрасно на 384 страницах текста так много пьют водки и пива герои-рыболовы; так много откровенно сексуальных сцен, таким бурлящим потоком льется кровь? Что ж, в отношении «усугубления» приведу слова самого автора: «человек не может не пить»; если же кто-то считает, что «у нас секса нет», могут не заострять внимания на «интимных» абзацах – роман самодастаточен и без этого; ну а кровь, по большому счету, проливается не у положительных героев, а у злодеев. Так им и надо. Связываться с рыбаками – себе дороже.

Лично меня занимает другой вопрос, – каким образом многотысячная армия читающих рыболовов поделит между собой первый в стране рыболовный детектив, тираж которого всего-навсего 3000 экземпляров?!

И еще. Книга настолько сценична, разворачивающиеся в ней события такие зрительные, что по прочтении мне очень интересно, – кто первый из кинематографистов обратит свое внимание на «Смерть на рыбалке»?

Сергей Балашов

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кто прочитал - не сочтите за труд, голосните здесь: http://www.geleos.ru/?key=books-new&only=1348&rep=1

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Вот такую очередную мою бредятину опубликовали в книге издательства "Вече" "Настоящая фантастика - 2009".

С уважением,

Евгений Константинов

Плавающий букет кремовых роз

Мне и самому было смешно. И я действительно громко рассмеялся, поддержав донесшийся до меня гогот рабочих, реставрирующих мост через Истру и наблюдавших сцену моего «кувыркнадзе» с обрывистого берега реки в ее прохладные воды.

Да, кувыркнулся я знатно! И что обидно – успел пройти по самому краю берега несколько подобных, с виду вполне безопасных мест, но именно на этом, самом, на первый взгляд, ровном участке потерял под ногами почву и-и-и…

А виноват во всем – голавлик! Бойкая серебристая рыбешка выскочила за блесной, но я зачем-то поддернул спиннингом, и резкое ускорение приманки насторожило мой потенциальный трофей, который мгновенно исчез в пуклях зеленых водорослей. Чтобы спровоцировать пугливого голавлика на новую атаку, я посчитал нужным сместиться вверх по течению. Вот и сместился!

Слава тебе Господи, я не покалечился. Просто провалился ногой в скрытую травой ямищу, по инерции полетел вперед и свалился с невысокого, в общем-то, обрывчика в те самые прохладные воды моей любимой речки Истры.

Ни спиннинг, ни катушка не сломались, мобильник остался в кармане жилетки; две коробочки с блеснами, все-таки выскочившие из сумки, и слетевшая с головы бейсболка, благополучно были подобраны с поверхности воды, пока их не унесло течением; и главное – в своем полете-кувыркании я умудрился не напороться на торчащий по диагонали к воде ствол дерева, заостренный в виде заточенного карандаша, по-видимому, стараниями бобров …

Мой смех разом оборвался, когда я увидел этот кол, белеющий из-под нависшей над водой травы. Каким образом я умудрился миновать его во время падения? А если бы не миновал?! Так и повис бы на нем, и хорошо, если реставрирующие мост рабочие услышали бы мои крики-хрипы…

Впрочем, сколько уже в моей жизни случилось, или не случилось, таких вот «если бы»!? Во всяком случае, не меньше, чем в жизни любого другого человека, который не сидит сиднем дома перед телевизором и компьютером, а любит, как и я, путешествовать, охотиться, рыбачить. Если вспомнить, на той же Истре столько со мной случалось всякого, мягко сказать – «непредвиденного», что узнай хотя бы о половине тех приключений жена, то под угрозой развода не пустила бы меня одного на любимую речку.

Хотя, что значит «не пустила бы»?! Можно подумать, я стал бы у нее разрешения спрашивать! Вот и сегодня, проснувшись, когда моя благоверная уже упорхнула на работу, и пару часиков побездельничав, я осознал, что выходной пропадает совершенно бездарно. Меня словно что-то подтолкнуло и, быстро собравшись, я еще через полтора часа уже брел по берегу реки с собранным спиннингом. Так же, как шел и сейчас, только теперь мои брюки и кроссовки были насквозь мокрыми.

На ходу все-таки соизволил позвонить благоверной, «обрадовав», что нахожусь на рыбалке, но и, успокоив, что уехал один, а значит, особо не задержусь и главное – вернусь домой почти трезвым…

Я слегка торопился, хотел побыстрей оказаться на одном из самых моих любимых мест на реке и там выжать вещи, ну и перекусить, да пивка выпить. Тропинка вилась вдоль берега, заросшего высокой травой, в которой имелись редкие проходы, протоптанные к воде рыбаками.

К моему любимому месту прохода как такого не имелось, поэтому-то про него почти никто не знал. Увидеть его можно было лишь с воды или с противоположного берега, но там никто не ходил из-за сырости и даже заболоченности. С моего берега место скрывалось за тремя растущими почти вплотную друг к другу ивами и густыми зарослями крапивы между ними, пробраться сквозь которые, можно было лишь, зная пару неожиданных поворотов.

Когда-то я раскрыл «тайну трех ив» своей будущей благоверной. Она никак не ожидала обнаружить в общем-то достаточно людном месте такой уютный, тихий уголок, со всех сторон укрытый от посторонних глаз, и в такой неожиданно интимной обстановке не смогла устоять против бурного проявления моих чувств…

Рыбалка на поплавочную удочку под теми ивами тоже всегда доставляла удовольствие. Берег был слегка обрывист, от края до воды – около метра; но зато там имелась достаточно просторная и ровная площадка, на которой даже вдвоем не было тесно; забрасывать удочку ветви деревьев не мешали, а попавшаяся рыба без труда заводилась в подсачек на длинной ручке. Омут под берегом, кстати, был довольно глубокий, соответственно и рыбка в нем водилась немаленькая: подлещики, крупная плотвица, окуни-горбачи.

К сожалению, именно водилась, то есть, ловилась в былые времена, когда Истра не мелела до такой безобразной степени, как в последние четыре-пять лет. Правда, и я к ловле на поплавочную удочку заметно охладел. Спиннинг – вот самая интересная, самая спортивная снасть; на него и трофеи попадаются посолидней, и сама спиннинговая рыбалка, не в пример другим, динамичней и азартней. Но все же в те самые былые времена ловля на обычную бамбуковую удочку под тремя ивами доставила мне немало изумительных, незабываемых мгновений.

И еще одно. Метрах в семидесяти выше по течению, где река делала небольшой изгиб, имелся песчаный пляжик, на который после посещения Ново-Иерусалимского монастыря и скита патриарха Никона приходили верующие, чтобы совершить омовение. Считалось, что искупавшийся в этом месте, на целый год убережет себя от всех болезней. Большинство из приходивших были немолодые женщины, но приводили они с собой и девушек, заставляя приобщавшихся к вере скромниц тоже раздеваться и купаться в Йордани – так река называлась по церковному.

От моего, скрытого в зарослях места, до того пляжика было немного далековато, но юношеское воображение дорисовывало детали, и сколько же поклевок я прозевал из-за тех купающихся скромниц!

С тех пор минуло лет пятнадцать, скит патриарха Никона отреставрировали, от него к реке провели дорожку, а на берегу соорудили деревянный мосток, чтобы верующим удобней было совершать свои обряды-омовения. Полюбилось это место и молодоженам, и теперь редкая местная свадьба обходилась без посещения Истры-Йордани под патриаршим скитом…

Вот и сейчас, приближаясь к очередному изгибу реки, я увидел разодетую толпу молодежи и впереди невесту – всю в белом и жениха – в черном. Радостные возгласы, фотокамеры, цветы, шампанское, белые пластмассовые стаканчики… Кто-то окликнул меня, предлагая выпить за здоровье молодых, но я лишь пожал плечами и показал на спиннинг, мол, рыбалка всего важней.

Потом поймал взгляд невесты – вылитой куклы и очень пожалел, что вступающие в брак не переняли традиции верующих, то есть, голышом купаться в реке для сохранения здоровья. Ох, было бы на что поглазеть! А потом встретился взглядом с женихом и сразу отвернулся. Но и мгновения хватило, чтобы, во-первых, отказаться от мысли подглядывать за купающимися молодыми и, во-вторых, задаться вопросом, как молодая, красивая девушка умудрилась выбрать в спутники жизни такого «симпатягу»? Фрак и рубашка жениха казались гораздо светлее его густой черной шевелюры, такого же цвета косматые брови налезали на маленькие глаза, короткие коричневатые волосы росли не только на подбородке и верхней губе, но и на щеках и даже на носу с раздувающимися ноздрями. Если уж лицо у жениха такое заросшее, что же говорить о теле! Бедная невеста. А, может – оригиналка? Бывает же, что кто-то возбуждается от слишком толстых, либо старых, либо от таких вот волосатых уродов…

Я пошел мимо, заставив себя не оглядываться, хотя казалось, что взгляд жениха жжет затылок, и постарался переключить мысли на дальнейшую рыбалку. Впереди на реке имелось еще много симпатичных местечек, но прежде следовало сделать привал.

Вот три старых ивы, вот густая, в рост человека крапива вокруг них, два секретных поворота, короткий спуск, и я оказался на аккуратной площадочке, можно сказать, оказался в своем крохотном, защищенным от посторонних глаз мирке. Отложил в сторону спиннинг, быстро скинул сумку, рюкзачок, достал из него баночку «Ярославского янтарного», сделал несколько жадных глотков и только тогда обратил внимание на среднюю из трех ив. Примерно в полуметре от земли ствол дерева, белея сердцевиной, почти целиком сходил на конус сверху и снизу. Вокруг ваялись щепки с характерными следами бобровых зубов.

Это ж надо, куда мохнатые добрались! Глядишь, грызуны скоро и в самом городе речку плотиной перекроют.

Дерево было жалко. Росло себе столько лет, росло и вдруг пришлось по вкусу бобровым зубкам. Еще немного и свалится прямо в реку, и от моего любимого места останутся одни воспоминания...

Расстроенный, я снял кроссовки и носки, как мог, их выжал, со штанами возиться не стал, – и так уже на половину высохли. Не обуваясь, достал из рюкзака фляжку с водкой, раскладной стаканчик, бутерброды, помидор, редиску, соль. С горестным вздохом выпил пятьдесят граммов за погубленное бобрами дерево.

Я вообще деревья люблю. В детстве посадил несколько своими руками. А теперь, когда бываю на природе, люблю подойти к березке или сосне, прижаться ладонями к теплому стволу, обнять его и так постоять несколько минут, ни о чем не думая…

Бобры их вон тоже любят. Грызть!

Вновь наполнив стаканчик, я увидел букет в серебристой обертке. Течение принесло его к моему берегу. Здесь, благодаря омуту, начиналось кружение воды, и вместе с редкими опавшими листьями и веточками букет попал в этот медленный водоворот, – то отдаляясь от меня и приближаясь к основной струе, то вновь возвращаясь к берегу. Дунувший ветерок задрал обертку, предоставив моему взору пять крупных распустившихся бутона роз нежнейшего кремового цвета.

Не успел я подумать, что на месте невесты ни за что не расстался бы с такой красотой, да и не было здесь никогда традиции бросать в воду букеты, как со стороны пляжа с мостком раздались вопли, никак не похожие на радостные. Опрокинув стаканчик в рот, я привстал, чтобы посмотреть сквозь листву, в чем там дело.

Разодетые по-праздничному парни и девушки, оставив молодоженов на мостке у воды, не прекращая вопить и визжать, без оглядки улепетывали по направлению к патриаршему скиту. Странные, однако, у местных свадебные обряды! И что же молодые собираются делать дальше? Неужто, и впрямь купаться? Или…

Невеста, в колышущейся на ветерке фате, закрыв лицо руками, стояла на самом краю мостка, а опустившийся на колени жених, приподнял подол белоснежного платья, склонился к ее ногам и… Быть может, принялся их целовать?

В наступившей тишине до меня донеслось отчетливое «Хрум-хрум-хрум…»

Не отрывая взгляда от оригинальной парочки, я протянул руку назад, наткнулся на банку пива, машинально схватил ее и сделал два торопливых глотка. Отставил банку в сторону, дотянулся до рюкзака, нашарил в кармане бинокль… И вот тут-то жених отпрянул от своей куколки, плавно развернулся и бочком соскользнул с мостка в воду. Я даже всплеска не расслышал, только хрумканье продолжало свербить в ушах. А невеста, так и не убрав рук от лица, вдруг медленно, словно спиленное дерево, начала заваливаться вслед за женихом в воду, но в отличие от него, плюхнулась с оглушительным всплеском и поднятием фонтана брызг.

Зато на мостке, где она только что стояла, осталось что-то белоснежно-красное. Я поднес к глазам бинокль и движением пальца навел резкость. Белоснежной оказалась туфелька на высоком каблуке и нога в кружевном чулочке. Вернее, часть ноги (высотой от ступни до колена), в этой туфельке оставшаяся и превратившаяся во что-то наподобие заточенного карандаша, грифелем которого была заостренная кость. Ну а красным, как нетрудно догадаться, была кровь, по этому «белому карандашу» стекающая.

«Хрум-хрум-хрум-хрум-хрум-хрум…»

Я, наконец-то, обернулся на непонятный звук и в последнее мгновение увидел стремительно приближающийся к моему лицу ствол дерева…

* * *

Так сильно мои ноги замерзали только раз в жизни – прошлой осенью, в один из последних дней ноября, когда мы с другом Сергеичем приехали на Истру с ружьишками.

Откровенно говоря, это скорее можно было назвать браконьерством, чем охотой. Путевки мы не брали, да нам бы их и не выдали – на водоплавающую в это время охота уже закрыта, а на другую дичь здесь вообще никто не охотился. Но и представители охотинспекции эти места игнорировали, а нам жуть как хотелось пройтись вдоль реки по неглубокому еще снежку, в надежде поднять с лежки зайца, или с воды – не успевшую улететь в теплые края утку.

С уткой мы не прогадали. Не успели подойти к излучине реки, как стайка из четырех штук с возмущенным кряканьем взлетела из-под ближних кустов и, не набирая высоты, но, набирая скорость, попыталась скрыться. Идущий впереди Сергеич, не долго думая, вскинул ружье, отдуплетил, и летящий последним селезень, растопырив перебитое крыло, шмякнулся в воду в каком-то метре от нашего берега. Дружище с радостным криком метнулся на поиски подходящей палки, чтобы его достать, и в это время из тех же самых кустов с громким кряканьем поднялась еще одна утица. Я зацепил ее с первого выстрела, но в отличие от подбитого Сергеичем селезня, эта почти дотянула до берега противоположного. И, опустившись на воду, поплыла к ближайшим зарослям, но я, неплохо изучивший повадки хитрющих водоплавающих, прицелился и вторым выстрелом лишил ее шансов на спасение.

Однако появилась проблема, как ее доставать, – не вплавь же! Вообще-то для подобных случаев у меня в рюкзаке всегда имеется короткий телескопический спиннинг. Если подбитая утка падает в воду, мне достаточно сделать несколько забросов блесны, чтобы подцепить ее тройником и вытащить. Но в этот раз течение сразу занесло мой трофей в кусты, в которых блесна могла запутаться, и пришлось бы ее обрывать.

Оставалось доставать утку с того берега, а для этого перейти речку по мосту, что был километром ниже. Но и там мне не очень повезло: между основным берегом и затопленными кустами, где застряла кряква, оказалось метра четыре воды, причем, воды глубокой – в моих сапогах высотой по колено – не пройти. Но не бросать же птицу! Можно было попробовать выбить ее из кустов на течение выстрелом, но с такого близкого расстояние плотный заряд дроби превратил бы трофей в пух да перышки.

В итоге, я нашел под снегом ветку подлиннее, разделся снизу до трусов и полез в воду. И очень быстро об этом пожалел, потому что вода, с каждым шагом поднимающаяся выше и выше колен, была не просто холодной, я ледянее ледяной. Да и утка, как назло, застряла основательно, и я замучился ее выталкивать на открытую воду. Когда же это, наконец, получилось, и трофей отправился в свободное плавание, мне было уже не до него и вообще ни до чего. Главное – согреть окоченевшие ноги. Которыми, после воды пришлось еще сделать несколько шагов по снегу.

Я скинул куртку, бросил на снег, сам повалился на нее спиной, и принялся шапкой немилосердно растирать мои задранные вверх, несчастные ноги. Кошмар! Пытка!! И помочь некому – Сергеич где-то на той стороне застрял. Да еще и моя утка куда-то там уплывает. О ней я вспомнил, только когда ноги немного отошли. Быстро обулся и побежал вниз по течению.

Течение, кстати, было довольно сильным. Я добежал почти до моста, когда увидел мою утку – темный комочек, плывущий посередине реки. Теперь деться ей было некуда, разве что за мостом течением прибьет к противоположному берегу.

Или, если ее не присвоит кто-нибудь другой! Мне оставалось до моста каких-то метров тридцать, утка как раз заплыла по него, когда из-за ближайшей опоры появилась черная приземистая фигурка. Если бы не мелькнувший в последнее мгновение своеобразный плоский хвост, я бы подумал, что это либо собака, либо огромных размеров кошка. Но такой хвост мог принадлежать только бобру. Уже нажимая на спусковой крючок, я пожалел, что делаю это. Тем не менее, выстрел прозвучал, в тот момент, когда бобер прыгнул в воду. Когда я через пару секунд оказался под мостом то увидел лишь расплывающееся по поверхности багровое пятно.

– Ты чего, решил свою утку в дуршлаг превратить? – раздался сверху голос Сергеича.

– Да нет. По бобру сдуру стрельнул, а он сразу ко дну пошел, – объяснил я приятелю, спустившемуся с моста.

– Откуда здесь бобрам взяться?

– Да мало ли откуда… Охота-то на них закрыта, вот и расплодились…

– А зачем загубил зверюгу, если знал, что если утонет, его все равно достать не получится?

– Говорю же – в азарте выстрелил! – отмахнулся я.

– Бывает, – сразу прекратил досаждать Сергеич. – А я, погляди, какого крякового завалил!

Он скинул с плеч рюкзачок и предоставил мне на обозрение красавца-селезня:

– И по такому делу я предлагаю…

– Да я-то как раз двумя руками – за, – согласился я, не дожидаясь окончания недвусмысленной фразы. – Но не будем же мы под мостом твой успех отмечать! Тем более, я еще свою утку не достал.

– Так чего же ты ее не достаешь?! – справедливо взмутился приятель.

– Да вот, тебя ждал, чтобы помог, – слукавил я. – Подержи ружьишко, пока я спиннинг соберу.

Тем временем утку унесло за очередной поворот, добежав до которого, я увидел, что ее вот-вот вновь прибьет к противоположному берегу и затопленным кустам, в которых она могла бы застрять окончательно. Я стал забрасывать блесну, рассчитывая, чтобы, упав за утку, она при подмотке зацепила ее тройником за крыло или шею. Уже третий заброс оказался удачным, и я, потихоньку вращая катушку, стал подтаскивать к своему берегу забагренную птицу.

Но вдруг вода под ней всколыхнулась, неясная тень поднялась из глубины и взрывом вырвалась на поверхность. Леска моего спиннинга натянулась, еще пару секунд удерживала пропавшую с глаз утку и лопнула с громким щелчком. Еще мгновением раньше я успел почувствовать что-то похожее на передавшийся мне через леску, спиннинг и руки озарение или импульс. В голове словно обозначилось понятие, смысл которого был: «Не твое, не получишь, не отдам…»

– Что, блесну оборвал? – спросил подошедший Сергеич, увидев свисающий с кончика спиннинга обрывок лески.

– Оборвали. Вместе с уткой оборвали.

– Ну, да, – усмехнулся приятель. – Скажи еще, что это твой бобер оборвал.

Я вопросительно посмотрел на Сергеича, собрался сообщить ему, что, возможно, он совершенно прав, но вместо этого лишь сказал:

– Ладно, уж, давай свою водку, а то у меня ноги совсем задубели…

– А утка-то где? Что, доставать не собираешься? – недоверчиво спросил Сергеич, возвращая мне ружье и скидывая с плеч рюкзак.

– В кусты под тем берегом занесло, – выдал я более правдоподобную версию. – Доставать ее – только время терять. Лучше других пойдем искать. Но сначала выпьем. А то – ноги мои, ноги…

* * *

Говорят, чтобы не страдать от холода, надо в первую очередь держать в тепле ноги. Но вода быстрой, родниковой Истры даже летом никогда не была теплой. Купание в ней обычно заканчивалось, едва успев начаться. Сейчас, судя по окоченевшим ногам, мое купание сильно затянулось. Вернее, не купание, а нахождение в воде. Вынужденное. Очнувшись после соприкосновения моей головы с упавшей ивой, я испытал нечто вроде шока. И было от чего.

Во-первых, я находился на не берегу любимой речушки, а в какой-то не то огромной норе, не то в маленькой пещерке, наполовину заполненной водой. Свет в пещерку проникал, сквозь щель между отвесным берегом и наполовину обрушившейся площадки, на которой я недавно сидел и под которой теперь оказался, и также через неширокую полосу между водой и противоположной стороной площадки. Во-вторых, кисти моих рук оказались кем-то вставлены в расщелины двух толстых веток торчащих из воды по бокам от меня. При этом вода чуть-чуть не доходила мне до паха. В-третьих, в пещерке я был не один. Напротив меня, точно в таком же полуподвешенном положении находилась девушка в фате – та самая невеста… И, в-четвертых, я различил в сумерках, слева и справа от нее две уставившиеся на меня морды. Одна из которых принадлежала не иначе как тому самому жениху, вторая, хоть и мало чем от нее отличалась, но все-таки была не человеческой а бобровой! И в зубах у этой бобровой морды был букет цветов, завернутых в серебристую обертку.

Мне часто снятся сны, и не всегда радужные, бывают и неприятные, и страшные, и кошмарные. И бывало, что когда кошмарный сон подходил к своей кульминации, я, отказываясь в него верить, заставлял себя проснуться, и… просыпался!

Сейчас я попытался проделать то же самое, то есть зажмурился и замотал головой, приказывая себе проснуться…

– Вот мы и встретились, охотничек за ценным мехом! – прозвучало над моим ухом.

– Что происходит? – открыв глаза, хрипло выдавил я.

– У меня сегодня свадьба, – сообщил жених. – Все, как у людей. Гости, невеста в свадебном платье, первая брачная ночь… Должна была бы быть…

– Какого черта вы меня здесь держите? – мне совершенно не было дела до чьей-то там свадьбы. – У меня ноги замерзли!

– Могла бы быть. Первая брачная ночь, – никак не отреагировал на мои крики жених. – Если бы не тот твой выстрел…

– Какой выстрел?! Я на рыбалку приехал!! Отпускай, давай! – Я рванулся, но только причинил рукам боль. – И девушку отпустите! Она вон тоже…

Перед моими глазами вдруг возник мосток и на нем то, что осталось от невестиной ноги.

– Она же… Ты же у нее ногу… отгрыз?

– Это чтобы привлечь твое внимание, пока моя бобриха доканчивала дело с деревом…

Бобриха вытащила лапами изо рта букет и, показав огромные зубищи, издала то самое «хрум-хрум-хрум».

– Нога деревянная была, – подала голос невеста. – Протез.

Я вновь замотал головой в надежде проснуться. Но какой там сон! Стал бы я спать, будучи погруженным в холоднющую воду, да еще в обществе говорящих бобров и невесты с отгрызенной ногой!

– А ты с ним, поди, целовалась? – задал я глупейший в подобной ситуации вопрос.

– Я не знала…

– Что там было знать?! – перебил невесту жених. – Кому она, одноногая нужна? Она и мне не нужна. А вот тебе…

– Да что здесь происходи-то, в конце концов! – вновь перешел я на крик.

– Кричать – бесполезно! – спокойно сообщил жених-бобер. – Ты, охотничек, себе по-другому помочь сможешь. И себе, и девушке, и моей бобрихе…

– Как – по-другому?

– Как? – переспросил он и замолчал, будто размышляя над собственным ответом. – А вот послушай.

Своим выстрелом тогда, в ноябре, ты мог прервать одну из ветвей рода бобров. Моего рода, который населяет эти места многие сотни лет, и который так и не был истреблен людьми даже в самые голодные времена…

– Уверен, что мне все это не снится, – не выдержал я его монотонного повествования. – Но почему ты разговариваешь? Причем, разговариваешь точно так же, как и я, с той же интонацией… Ты – мутант, да?

– Я – результат вмешательства человека в жизнь бобра.

– То есть, человек научил тебя говорить…

– Научил говорить? – мне показалось, что бобер усмехнулся. – Он сделал гораздо большее! Он образовал новую бобровую ветвь, потомком которой я и являюсь, и которую ты почти оборвал своим идиотским выстрелом!

– Может, все-таки объяснишь? – попросил я. Конечно, в моем положении выслушивать бредни мутирующего грызуна было верхом идиотизма, но дело в том, что я нащупал ногой под водой какой-то корень и теперь пытался приноровиться, чтобы, оттолкнувшись от него, подняться из воды и освободить застрявшие в расщелинах руки.

– Да. И тебе, и ей, – бобер кивнул на дрожавшую от холода невесту, – надо все объяснить и тем самым вас подготовить.

Корень под моей ногой, оказался довольно шатким, надо было придумать что-нибудь еще, а пока – послушать, что там собирался объяснять нам с невестой ее жених.

– Впервые это случилось с моей прабабкой, – стал рассказывать тот. – В то время среди людей шла война, была разруха, и по сравнению с нами – бобрами, жили они впроголодь. Поэтому многие старались, как можно больше пользоваться дарами природы: собирали грибы, ягоды, ловили рыбу, добывали птицу и зверя. Зверя добывали не ружьями, а силками да капканами.

Жил в то время в округе деревенский рыжеволосый дурачок-переросток по прозвищу Игорюня. Люди его не жаловали, всячески потешались над Игорюней, издевались. Поэтому, когда наступали теплые деньки, уходил дурачок из своей деревни в лес, в самую глухомань и жил там поблизости от ручья и плотины, которой мы, бобры, этот лесной ручей перекрыли. Ночевал в шалаше, питался тем, что добывал своими руками в лесу, да все за нашей бобровой общиной подглядывал. Нравилась Игорюне наша жизнь, со временем он даже вместо шалаша соорудил себе хатку наподобие бобровой.

И вот как-то раз попалась рыжему дурачку в капкан молодая бобриха. Пружина капкана сломала ей правую заднюю лапу. Но убивать бобриху Игорюня не стал, а притащил к себе в хатку, лапу залечил, выходил… А потом стал с ней совокупляться, как бобер совокупляется с бобрихой, и как мужчина – с женщиной. Остальные бобры боялись человека и ничем не могли защитить свою соплеменницу. А человек, обделенный раньше вниманием женщин, теперь день и ночь занимался любовными утехами с бобрихой.

Наступили холода, но Игорюня и не думал возвращаться, как в прежние годы, в родную деревню. Хоть и был он дурачком, но понимал, что среди людей не будет ему житья вместе с полюбившейся бобрихой. А бобриха тем временем принесла потомство – четырех бобрят. Которые стали расти в хатке вместе с ней и человеком. Однако зима в тот год выдалась слишком суровой, и если бобры питались ветками деревьев, то человеку была необходима другая еда.

Первое время Игорюня наведывался по ночам в свою и соседние деревни и, уподобляясь лисе, пытался стянуть там хоть какую-нибудь еду. Но деревенские и без того бедствовали, и поживиться ворюге удавалось немногим. Да еще и не повезло дурачку – угодил он ногой в капкан, поставленный людьми на зверя. Из капкана он освободился, но до своей укрытой в дебрях леса хатки, истекающий кровью и обессиленный, еле-еле добрался. Благо шедший всю ночь снег надежно замел следы, по которым его могли бы выследить деревенские жители.

Пока нога зарастала, ходить Игорюня не мог, а с голоду умирать не хотелось. Сначала он, отгоняя немного подросших бобрят, питался молоком их матери. Потом перешел и на самих детенышей, одного за другим сожрав всех четверых. Материнский инстинкт бобрихи оказался слабее чувств, привязавших ее к человеку-мужу…

Игорюня поправился, и по-прежнему оставался жить вдвоем с бобрихой в хатке. Но теперь в рацион своего питания стал вносить и обитающих в округе бобров, на которых охотился и по прошествии времени, без мяса которых не мог больше обходиться. Бобры не были обучены оказывать сопротивление человеку, а хорошенько спрятаться у них не получалось. Слишком ловким и находчивым оказался дурачок, который своими повадками и образом жизни становился все больше и больше похожим на бобра. Только бобра – хищного!

И поэтому, когда наступила весна, и половодье залило лес, бобры мирные (те, которые выжили) покинули обжитые места и ушли неведомо куда. Остались у плотины через ручей только Игорюня со своей бобрихой. Которая летом вновь принесла приплод из четырех бобрят. К тому времени обобрившийся человек сильно истосковался по любимой пище – сладкому бобровому мясу. Но сразу пожирать потомство он не стал. Первые две с половиной недели вместе с бобрятами сосал у бобрихи из груди молоко. Когда молоко иссякло, и потомство начало становиться более-менее самостоятельным, переходя на питание ивовыми ветками, Игорюня сожрал первого, самого упитанного бобренка. Остальным – соорудил ошейники из стальной проволоки, посадил на приивязь и стал подкармливать обычной для них растительной пищей.

Бобриха-мать оставалась безучастной к судьбе своих детенышей. А человек-отец думал лишь о том, как насытить свой желудок, и через несколько дней сожрал живьем еще одного подросшего бобренка. Прошло еще несколько дней, и третий плод боброво-человеческой любви превратился в деликатес для отца-каннибала. Затем очередь дошла до четвертого. Прожившего дольше, чем два его брата и сестра, заживо съеденные у него на глазах. И оскалившего свои окрепшие резцы на того, кто также собирался его сожрать. И не только оскалившего, но укусившего за протянутую руку своего кровожадного родителя.

Это была первая кровь, мизерная месть за все несчастья, что принес Игорюня бобровому племени. Но запах этой капли словно разбудил бобриху. И когда тот, с кем она больше года прожила под одной крышей, приготовился расправиться с ее последним отпрыском, чтобы затем съесть, бобриха прыгнула на него, сбила с ног и вмиг перегрызла горло…

– Значит, загрызла она человека, – нарушил я возникшую паузу, глядя не на рассказчика, а на бобриху, что не сводила с меня глаз, держа в своих кошмарных зубах завернутые в обертку розы.

– Да, – подтвердил бобер-жених. – И оставшийся в живых бобренок ей помог. Это был мой дед. Вместе с бобрихой-матерью они перегрызли дерево, к которому была привязана проволока его ошейника, а затем отыскали родственное бобровое поселение и примкнули к нему. К сожалению, от самого ошейника моему деду избавиться не удалось – бобровые зубы и лапы оказались не способны справиться с железом, над которым потрудился человек. Через некоторое время ошейник задушил деда, ведь Игорюня не рассчитывал, что детеныш-бобер вырастет. Но все-таки мой дед успел оставить потомство. Из которого выжил лишь один бобер, да и то хромоногий от рождения. Им был мой отец…

– Но откуда ты все это можешь знать? – не удержался я от вопроса.

– Скажу чуть позже, – пообещал бобер и продолжил рассказ. – Отец всю свою жизнь стремился завести и вырастить свое потомство. Потомство рождалось, но в скором времени все помирали, – такую вот наследственность оставил бобрам Игорюня. И все-таки под старость один из его детей выжил – такой же хромой на правую ногу, как отец и дед, но выжил. Этим выжившим стал я…

– Но ведь ты не хромаешь… – во второй раз за все время подала вдруг голос невеста.

– Не хромаю, – согласился бобер. – Благодаря вот ему, – он кивнул на меня и сразу стал рассказывать дальше.

– Моя хромота пропала после твоего выстрела, там, под мостом. Но попавшая в тело дробь, лишила меня возможности производить потомство. И помнишь, когда чуть позже ты пытался вытащить подстреленную утку на спиннинг, у тебя ничего не получилось? Помнишь?!

– Я все прекрасно помню…

– Так вот, это я оборвал твою леску и завладел уткой с блесной в ее крыле. А еще в тот момент я завладел частичкой тебя.

– Как это? – усомнился я. – Такого просто быть не может.

– Как видишь, – может. В тот момент ко мне пришло знание истории моих предков, которую я сейчас рассказал. Но если когда-то дурачок Игорюня почти превратился в бобра, то после твоего выстрела и той возникшей связи через натянутую леску, бобер стал превращаться в человека. Я увеличился в росте, научился ходить прямо, во многих местах лишился волос; мой хвост значительно уменьшился; у меня появилась способность говорить, как говоришь ты; я в одно мгновение узнал то, что знаешь ты; и я могу внушить тебе то, чего хочу я…

– Невозможно!!

– Но ты ведь приехал сегодня на речку. И ты пришел на то самое место, которое подготовила моя бобриха. А я именно на сегодня назначил свою свадьбу. И вот теперь мы все вместе здесь, так как я и хотел.

– Но зачем? Зачем все это?! – закричал я.

– Ради потомства, – ответил бобер.

– Я не понимаю….

– Ты превратил меня в евнуха! – повысил голос бобер. – Но я стал частичкой тебя, а ты – частичкой меня. Поэтому если моя бобриха принесет от тебя потомство, я буду считать, что это и мои дети…

– Это невозможно!

– Игорюня так не считал…

– Но я не деревенский дурачок! Я никогда не смогу заняться этим с… с бобрихой!!!

– У тебя нет выбора, – возразил бобер. – У вас обоих нет выбора. Смотри, какая у нас красивая невеста. В подвенечном платье, в фате… Вылитая кукла… Она сделает все, чтобы возбудить тебя. У вас, людей для этого существует много разных способов. Ты обязательно возбудишься, но в последний момент, когда дело дойдет до кульминации, прольешь свое семя не в женщину, а в мою единственно настоящую невесту, которая готова и ждет этого. И только после этого мы вас отпустим…

– Но это невозможно!!! – закричали мы с невестой в один голос.

– Игорь, ты живой? – раздалось вдруг откуда-то сверху.

– Да! Да! – ответил я, узнав голос жены. – Я здесь, здесь!

Бобер, оскалив зубищи, прыгнул на меня, бобриха – на завизжавшую невесту, а я, вложив всю силу, оттолкнулся ногой от подводного корня, рванулся вверх и ударился головой о земляной потолок, который мгновенно обрушился на всех нас.

Под его тяжестью я полностью погрузился в воду, но мои руки уже были свободны, и я отчаянно замахал, забултыхал ими, отталкивая от себя воду и землю, стремясь вырваться на поверхность. И вырвался! И увидел прямо перед собой такую же барахтающуюся свою благоверную. Я вцепился в ее руку, потащил к берегу, схватился за свисающие корни деревьев, потом – за толстую ветвь поваленной ивы, благодаря которой мы и выбрались из воды…

* * *

Я стоял на обрывистом берегу, смотрел вниз на грязную воду, закручивающуюся в водоворот, трясся крупной дрожью и не мог вымолвить ни слова. Вместо меня говорила моя благоверная:

– Я как чувствовала, как чувствовала! Ты позвонил, сказал, что все нормально, но меня будто подтолкнуло что-то! Я ведь уже домой вернулась – на работе стали тараканов морить, вот всех и отпустили. Взяла свой спиннинг и сюда приехала. Подумала, пойду вверх по течению и где-нибудь в этих местах с тобой встречусь, сюрприз сделаю. Дошла до наших трех ив, смотрю – всего две стоят, а третья повалена. Дай, думаю, наше место проверю. Спустилась, смотрю – твой спиннинг валяется, кроссовки, рюкзак, а площадка полуобвалилась. Как я испугалась! Подумала, что ты упал, утонул… Но вдруг из-под земли крик услышала… А потом подо мной берег совсем рухнул, и я вместе с ним…

– Б-б-бобры… – выдавил я сквозь стучавшие зубы.

– Вот же грызуны проклятые! Такую липу погубили. И от места нашего только воспоминания оставили. Это тебе еще повезло, что не поломал себе ничего. И мне тоже повезло! А что спиннинги утонули – ерунда…

– Н-н-н-невеста…

– Что – невеста? – нахмурилась моя благоверная.

– Г-г-г-где, н-невеста?

– Все невесты и женихи там, под патриаршим скитом. Пойдем и мы под скит, одежду прополощем и хоть на солнышке погреемся, а то я смотрю, ты задубел совсем…

Она взяла меня под руку и повела по тропинке по направлению к скиту патриарха Никона. Меня продолжало всего колотить, ноги еле слушались. А мысли были только о том, что вот сейчас на деревянном мостке, куда выходят молодые, и я, и моя благоверная увидим огрызок ноги в белоснежной туфельке невесты.

Но когда мы подошли к мостку, он оказался пуст. И лишь немного ниже по течению, в омутке медленно кружил на поверхности воды завернутый в серебристую обертку букет из пяти кремовых роз.

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отцы!

Кто не читал на бумаге, могут ознакомиться на этом замечательном сайте с некоторыми моими фваантазиями на тему рыбалки.

С уважением.

Евгений Константинов

Витуля

До прудика осталось километра два. Колонну возглавлял микроавтобус, за ним – семь или восемь легковушек. По словам Александра Посохова, главного судьи предстоящих рыболовных соревнований, прудик, хоть и был невелик по размерам, зато водились в нем золотой карась и приличных размеров карп. Меня больше всего радовала возможность поимки именно золотого карася, ставшего в Подмосковных водоемах в последние годы большой редкостью.

Мы с Михой Гофманом на стареньком «жигуленке» тащились последними: он – за рулем, я – с почти допитой бутылочкой пива в руке. Дорога оставляла желать лучшего, но скоро эта тряска обещала закончиться; сразу за деревней, которую мы как раз проезжали, начиналось поле, а за ним – лес, на опушке которого, судя по карте, и был наш пруд. Старт соревнований планировался на завтрашнее утро, а сегодня вечером нас ожидал праздник. Нет, никто не обещал отмечать крестины-именины, общую поляну собирались накрыть все вместе, то есть, десятка три мужиков, обожающих рыбалку и знавших друг друга сто лет.

Наше внимание привлек бегущий по еще не скошенному полю здоровенный мужик в цветастой рубашке и вязаной шапочке с болтающейся кисточкой. Он даже не бежал, а как-то картинно подпрыгивал, размахивая руками и, кажется, намереваясь выскочить на дорогу раньше, чем мы проедем мимо. Мужик успел, и мы увидели, что из одежды на нем еще и цветастые семейные трусы, обувь же, как таковая, отсутствует.

– Чего ему надо-то? – на всякий случай, притормаживая, спросил Миха.

– Может, попросит подвезти? – пожал я плечами.

– Не думаю, – сказал водила.

Вообще-то, чтобы попросить машину остановиться, бывает достаточно просто проголосовать. Вместо этого верзила зачем-то схватился одной рукой за автомобильную антенну, а другой, словно пугая ребенка, что забодает, сделал Михе «козу рогатую».

– Отпусти антенну, ты, губошлеп! – возмутился Гофман.

Мужик, продолжавший бежать рядом, радостно оскалился, после чего, изобразив серьезную мину, показал на привязанные к багажнику на крыше удочки, махнул в сторону леса и погрозил нам пальцем-сарделькой, мол, «не ездите туда, не надо».

– Идиот, блин! – выругался Миха, резко нажав на тормоз и заглушив мотор. – Саня, у тебя под сиденьем – разводной ключ, а у меня монтировочка имеется.

С этими словами Миха открыл дверцу и, недвусмысленно взвесив в руках монтировку, вышел из остановившейся машины. Я, нащупав разводной ключ, как оказалось, покрытый толстым слоем ржавчины, выскочил вслед за друганом. Наши агрессивные намерения, кажется, очень огорчили босого верзилу, но только не испугали. Даже после того, как Миха замахнулся монтировкой.

– А ну, отвали! – прикрикнул друган.

Но мужик выставил вперед руку, как бы защищаясь, и тут же сделал быстрый выпад, завладев традиционным оружием водителей. Монтировка улетела далеко в кусты, а губошлеп, так и не отпустивший антенну, потянул ее на себя, и машина, не поставленная на ручной тормоз, покатилась под уклончик.

Чтобы не попасть под колеса, мне пришлось огибать «жигуленок» со стороны багажника, который Миха пытался открыть, чтобы, наверное, достать еще одну монтировку, но тот не поддался. Подталкиваемая незнакомцем машина катилась, набирая скорость. Гофман, трепетно относящийся к своей частной собственности, бежал за ней, призывая остановиться, но обладатель вязаной шапочки, которую полагалось бы носить зимой, его не слушал. Просунув руку в открытое окно, он вывернул руль и, словно заранее все рассчитав, заставил машину свернуть с основной дороги на обочину к крайнему дому с высоким глухим забором и словно специально распахнутыми настежь воротами. Ухабины замедлили скорость, и мужик, переместившись назад, приналег на багажник, кажется, собираясь загнать машину во двор.

– Эй, отмороженный, совсем обалдел?! Оставь тачку в покое, кому говорю! – Миха на бегу подхватил с земли бульник размером с кулак и бросил его, рискуя попасть не в грабителя, а в свою же машину.

На удивление, бросок оказался точен, бульник угодил отмороженному прямо между лопаток. Тот дернулся, но толкать машину не прекратил до тех пор, пока она не въехала во двор полностью. И только потом развернулся и, что-то неразборчиво лопоча, вновь принялся грозить нам пальцем.

Еще один брошенный Михой камень, нашел другую цель – задний подфарник, который, к счастью, только треснул. На этот раз верзила в долгу не остался и, схватив булыжник покрупнее футбольного мяча, играючи его метнул, правда, почему-то вместо Михи – в меня. Я едва успел отскочить в сторону. А верзила подобрал еще один булыжник, но тут же уронил его и обернулся на окрик со стороны дома.

– Витуля! Опять озорничаешь! Ну-ка, прекрати!

– Мамаша, урезоньте своего дебила! – крикнул мой друган показавшейся во дворе старушке.

– Сам ты дебил! – возмутилась та. – Да таких работников, как мой Витуля, во всей округе днем с огнем не сыщешь.

– Да уж… – не стал углублять тему Гофман. – А зачем ваш работник к моей машине прицепился? Она в ремонте не нуждается…

– Увидел, что у вас на багажнике удочки, вот и прицепился, – назвала старушка абсолютно нелогичную причину.

– Так мы же этими удочками не убивать кого-то собираемся. Мы на рыбалку едем!

– В том-то и дело, что на рыбалку! – всплеснула руками старушка, а Витуля, словно получив команду, схватил уроненный булыжник и вновь запустил им в меня.

Может быть, ему не нравился мой разводной ключ? Но когда совсем немаленький булыжник пролетает в сантиметрах над головой, выяснять, почему агрессия направлена именно против меня, было некогда, и я предпочел отбежать на дорогу. Чем, кажется, только раззадорил губошлепа. Витуля замахал здоровенными ручищами и запрыгал в мою сторону, я же, вспомнив, с какой легкостью он отнял у Михи монтировку, решил забыть про разводной ключ и унести подальше ноги. А еще, отвлекая Витулю, я давал возможность Михе запрыгнуть в машину и смотаться подобру-поздорову.

– Витуля! – окликнула верзилу старушка.

Тот оглянулся и, забыв про меня, запрыгал к замешкавшемуся у машины Михе, которому ничего не оставалось делать, как дать деру в огороженный забором двор. Витуля устремился за ним, а старушка шустро подскочила к воротам и, закрыв их, кажется, заперла изнутри.

В более абсурдную ситуацию я еще не попадал. И главное – было непонятно, что делать дальше? Лезть через забор на выручку Гофмана и самому оказаться в лапах Витули?! Звать на помощь? Но кого?

Я выхватил мобильник и торопливо набрал номер нашего главного судьи Посохова. Связи не оказалось! Глухомань, черт бы ее побрал!

– У нас тут только с одного места дозвониться можно! – сказал невесть откуда появившийся рядом дедок. Типичный такой «наш» дедок: редкие седые волосенки, морщинистое лицо, вздернутый «картошечный» нос с недвусмысленными голубоватыми прожилками любителя «усугубить чего-нибудь покрепче». Но, на удивление, обладающий задорно-молодым голосом:

– С крыльца дома под номером двадцать пять. Где березка ураганом поломана…

Дедок произносил каждое слово очень отчетливо, без какого-то местного говорка, у меня даже возникло такое чувство, что он всю жизнь прожил в одной из квартир нашей старенькой «хрущевки».

– А что за идиот нашу машину во двор загнал? – спросил я.

– Витуля-то? Нет, Витуля не идиот, он трольболь.

– Чего? Какая боль?

– Ты не бойся, – дедок пошмыгал, щипая себя за кончик носа. Точно так же делал Миха Гофман, собираясь выпить стопарик водки. – Витуля беззлобный…

– Ага, беззлобный! – усомнился я. – Особенно когда камнями кидается!

Шмыганье и пощипывание повторились. Намек был понятен, но сейчас мне было не до выпивки.

– На крыльце дома номер двадцать пять, говоришь? – переспросил я. – Ладно, побегу звонить.

Если номера на некоторых домишках и были намалеваны, то далеко не на всех, либо их не было видно за кустами сирени и ветвями яблонь и вишен. Сориентироваться помогла поломанная ураганом береза, упавшую половину которой, видимо, распилили на дрова. Я толкнул незапертую калитку и взбежал на крыльцо. Связь была, но Миха, которому я позвонил в первую очередь, задействовать свой мобильник для ответа не торопился. Зато Посохов откликнулся сразу, наверное, уже начал беспокоиться, куда мы пропали. Не вдаваясь в подробности, я обрисовал возникшую ситуацию, и наш главный судья отреагировал адекватно.

Машин пять или шесть, набитых друзьями-рыболовами, подъехали к дому Витули даже раньше, чем я примчался обратно. Возбужденный народ, высыпавший на свежий воздух, устремился, было, к растерявшемуся и ни в чем не повинному дедку, но мне удалось вразумить рыбацкую братию и развернуть всех в прямо противоположную сторону. В направлении глухого высокого забора, за которым остались Миха Гофман, его тачка и, собственно, виновник происшествия.

Который объявился во всей своей красе, распахнув ворота и выйдя навстречу толпе во все той же натянутой на уши вязаной шапочке и в остальном нехитром одеянии деревенского дурачка. И в подтверждение первого складывающего о себе впечатления Витуля двинулся на нас, бестолково размахивая над головой левой рукой, а правой – чередуя «козу рогатую» с наставительной угрозой указательным пальцем-сарделькой.

– Это он? – обратился ко мне Александр Посохов. И как только я утвердительно кивнул, выхватил из кармана куртки пистолет и два раза пальнул в приближающегося Витулю.

Пистолет был газовый, о чем похититель «жигуленка», кажется, не имел понятия. Во всяком случае, он не попытался отскочить в сторону, закрыть глаза или задержать дыхание, а сделал еще пару шагов, продолжая по-детски пугать Посохова. У меня даже мелькнула мысль, что патроны у нашего судьи оказались не качественные. Но тут газ подействовал, лицо Витули сморщилось, из глаз брызнули слезы, он заскулил и, напялив шапочку чуть ли не до подбородка, бросился обратно во двор. Но промахнулся мимо ворот, врезался лбом в забор, упал на землю и свернулся калачиком, продолжая скулить.

– Минуты три действовать будет, – резюмировал Посохов и крикнул во двор:

– Эй, Гофман! Сказочник, ты, где там? Живой?

– Мужики? Посох, это ты?

– Выходи, давай! Все в порядке.

Миха показался из глубины сада – бледный и весь трясущийся.

– Мужики, я чуть с ума не сошел! – стал он рассказывать, с опаской поглядывая на обезвреженного верзилу. – Забежал в сад, а как из него выбраться, не знаю, забор-то высокий. Я – в какой-то сарай и дверь на щеколду. А это туалет оказался. Думаю, щас этот идиот дверь выломает и здесь же меня и утопит…

– Витуля, Витуля! Что же вы с ним сделали, негодники! – запричитала подскочившая к своему питомцу старушка.

– Так, сказочник, твоей машине никакого вреда не причинили? – спросил Посохов.

– Да, вроде, не успели…

– Тогда – уматываем отсюда! – принял решение главный судья. – Быстро!

Народ поспешил к оставленным на дороге машинам, мы с Михой запрыгнули в его «жигуленок», дали задний ход, выскочили на дорогу и устремились за удалявшейся колонной.

– Да что ты все оглядываешься? – спросил я водителя, когда деревня пропала из вида, а до леска осталось совсем чуть-чуть.

– Понимаешь, Саня, мы, когда уезжали, я на этого Витулю посмотрел, а он как раз шапку с себя стащил... – Гофман вновь нервно оглянулся.

– Ну и…

– У него голова лысая, а на ней уши – словно две поганки растут, зеленоватые такие…

– Как это?

– Что, никогда поганок не видел?

– Да, Миха, ты и впрямь сказочник, – усмехнулся я. – Не разгоняйся! Кажется, приехали…

* * *

– Ничего у вас не выйдет, – сказал неслышно подошедший к нашему костру дедок.

Мы развели на высоком берегу пруда три костра: самый большой – для освещения и два поменьше – для приготовления шашлыка, чтобы не никто из нашей большой компании не оказался обделен. Чуть в стороне разбили палатки, в которые кое-кто уже забрался спать. И правильно сделал – вставать мы завтра собирались пораньше, да и шашлык весь кончился. Правда, другой закуски было навалом, да и запас горячительных напитков все еще внушал уважение. Тот самый дедок, что посоветовал мне звонить с крыльца дома номер двадцать пять, появился, когда Миха Гофман, наверное, раз в десятый пересказывал наши с ним приключения…

– О! – обрадовался я. – Присаживайтесь, дедушка, выпейте с нами за рыбалку.

Уговаривать себя дедок не стал. Присел, взял из моих рук стаканчик с водкой, пошмыгав, пощипал себя за кончик носа и аккуратно выпил. Вместо закуси повторил ритуал пощипывания-пошмыгивания, после чего сказал:

– Не получится у вас нормальной рыбалки.

– Это почему же, уважаемый? – поинтересовался Посохов, который хоть и пил не меньше других, но казался наиболее стойким. – Говорят, рыбы в пруду полно!

– Хм, говорят…

– Неужели траванули пруд? – нахмурился судья. – Или браконьеры-тварюги, током рыбку повыбили?

– Да нет, с рыбкой все в порядке. А браконьеры теперь здесь не появляются…

– Теперь, значит? – уточнил самый трезвый наш приятель.

Дедок посмотрел на Посоха, медленно перевел взгляд на меня, и я, уже догадавшись, что за этим последует, взялся за бутылку, чтобы наполнить пустые стаканчики. Как и ожидалось, бульканье сопровождалось характерным пошмыгиванием, причем, в унисон – дедком и Михой Гофманом, которого после сегодняшнего случая я называл не иначе, как «сказочник».

Но сказку под потрескивание подбрасываемых в огонь поленьев и под периодическое усугубление напитков, согревающих посильнее костра, рассказывал нам этой ночью не Гофман, а деревенский дедок. Подробности я в силу «горячительных» обстоятельств не запомнил, но суть была примерно такой.

Пошли по округе слухи, что на болоте посреди леса, куда деревенские по осени ходили за клюквой, поселилось загадочное существо. Очень похожее на человека, но людей чурающееся. Ну, поселилось и поселилось, благо существо это никому ничего плохого не делало, а жило себе спокойно где-то в непроходимых болотных топях, из которых вытекал в лес ручеек. Местный народ ничего против «фольклорного элемента» не имел, большей частью считая существо выдумкой, а меньшей – кем-то вроде доброго водяного, а точнее – тролля, болотного тролля. Со временем и называть его стали созвучно – трольболь – о ком идет речь, самим было понятно, а кому непонятно, тому и знать не надо.

А потом в деревне наступили перемены. Даже не столько в деревне, сколько на ее окраине, где вытекавший из леса уже не ручеек, а приличный ручей, образовывал омут, выше которого на заливной луг поднималась по весне на нерест рыба. Нашлись богатеи-предприниматели, образовавшие артель и решившие этот ручей перегородить, а в запруду запустить солидную рыбу, чтобы со временем организовать там рыбалку за деньги. Так и сделали: насыпали высокую дамбу, хорошенько ее укрепили сваленными поблизости деревьями, отвели место для регулируемого слива воды, на берегу поставили вагончик для жилья. И рыбу в пруд запустили – карася, карпа. Не учли только, что напрочь перекрыли другим рыбешкам привычный весенний ход на нерест.

Артельщикам на рыбьи проблемы было наплевать. Более того, поднявшиеся по реке и упершиеся в плотину рыбьи стаи оказались легкой добычей браконьеров. Но в один прекрасный день дамбу прорвало, причем, у самого основания, так что почти вся вода из пруда вытекла, и рыба вместе с ней.

Подсчитали артельщики упущенную прибыль и решили дамбу восстановить, что и сделали в начале нынешнего лета. В образовавшуюся плотину вновь запустили золотого карася и крупного карпа и дали объявление, что, мол, приглашаются все желающие на отличную платную рыбалку.

Желающие нашлись сразу. Только с рыбалкой у них не заладилось: лески в воде постоянно перепутывались, кормушки, крючки и грузила обрывались, да и вода в пруду, как только появлялись на берегу рыбаки, начинала бурлить, ни с того ни с чего на поверхности появлялись волны, пугающие водовороты, от сильнейших подводных ударов начинала сотрясаться дамба…

Еще и с машинами всякая ерундистика стала приключаться. Проснутся утром рыбаки, приехавшие накануне и переночевавшие у костра, а машина с двух сторон булыжниками подперта, да такими здоровенными, что и втроем с места не сдвинуть; либо дорога, по которой спокойно проехали, окажется перерыта глубочайшей траншеей, а то и вообще колеса кто-то проткнет. В общем, ни нормального отдыха, ни удовольствия от рыбалки, за которую деньги заплачены, одна маята. Недобрая слава сделала свое дело быстро, и рыбаки посещать пруд перестали.

Все понимали, что кто-то очень не хочет, чтобы в пруду ловили рыбу, и всячески этому мешает, но обнаружить злоумышленника долго не удавалось. Артельщики, чтобы хоть как-то свои затраты окупить, задумали вылавливать рыбу сетями и продавать. Не тут-то было! Расставленные с вечера сети ночью кто-то либо запутывал, либо рвал, а то и вовсе воровал. Да и днем происходило то же самое, только при этом можно было наблюдать еще и вскипание воды, и появление водоворотов…

Пришлось бригадиру придумывать способ, как с этими безобразиями покончить, или хотя бы вывести виновника, в прямом смысле слова, на чистую воду. Для такого дела он специально прикупил самый мощный, не ломающийся спиннинг, к нему – силовую катушку с леской, способной вытащить акулу из морских глубин и блесну с двумя огромными тройниками. Вот и принялся начальник эту блесну забрасывать в пруд после того, как артельщики расставили новые сети. Конечно же, не рыбу он хотел поймать, а подводного злоумышленника, испортившего весь рыболовный бизнес.

И ведь поймал! Подцепил блесной что-то огромное, сразу начавшее сопротивление-бурление, да такое сумасшедшее, что на помощь бригадиру бросились два его помощника, и только общими немалыми усилиями удалось им вытащить на берег мычащий и барахтающийся «трофей». А когда вытащили, сразу вспомнили о загадочном существе, по легенде живущем в непроходимых болотных топях. Назвать его человеком как-то язык не поворачивался, хотя здоровенные руки-ноги-голова на здоровенном же туловище присутствовали, вот только кожа существа была с зеленоватым оттенком, да уши на безволосой макушке походили на грибы-поганки. Одним словом – трольболь, а двумя – болотный тролль.

Но не успели в голове бригадира сложиться циферки сногсшибательной прибыли от эксплуатации «чудища невиданного», как трольболь разорвал зубами опутавшую его, якобы не рвущуюся леску, стряхнул с себя воду и налипшие водоросли, погрозил пальцем разинувшим рты артельщикам и ломанулся через заросли кустов и крапивы, унеся блесну, впившуюся тройниками в область пониже спины.

Догнать его было нереально, но поискать стоило. Отправившихся по следам артельщиков ждал сюрприз, – трольболь убежал не в лес и болота, а в деревню, в крайний дом, где доживала свой век одинокая бабка Лизавета. Здесь преследователей ждал еще один сюрприз, – дряхлая с виду старушенция не только отказалась пустить их в дом или выдать злоумышленника, но, схватив вилы, едва не насадила на них уверенного в своей правоте бригадира.

Но самый большой сюрприз ждал артельщиков вечером, когда к ним в вагончик пожаловал местный участковый инспектор. Оказалось, что бабка Лизавета сразу после их ухода написала и принесла в милицию заявление, в котором обвиняла артельщиков в жестокости. Молодой лейтенант, недавно назначенный инспектором, отреагировал мгновенно: пришел вместе с Лизаветой к ней домой, увидел стонущего потерпевшего, которого бабка назвала своим племянником, и даже лично помог извлечь впившуюся в тело ужасную блесну.

Вот эту блесну, с подсохшей на тройниках кровью, и предъявил лейтенант бригадиру. После чего потребовал предъявить документы и… тут же схлопотал по затылку чем-то тяжелым.

Следующим, кого увидел очнувшийся после беспамятства участковый, была бабка Лизавета, заботливо прикладывающая к его гудящей голове влажное полотенце. Артельщиков же, вместе с вещами и злополучной блесной, из вагона и след простыл. Видать, не все у них было в порядке с документами…

Не стало артельщиков, не стало на пруду и платной рыбалки. Но и с бесплатной оказалось не все так просто. Приезжие рыболовы сталкивались все с теми же проблемами: заброшенные в воду снасти непонятным образом запутывались и обрывались, с машинами приключались различные беды… А уж браконьерам и вовсе дорога на пруд была заказана.

Зато у местных пацанов и стариков с рыбалкой все было в порядке, но лишь в том случае, если ловили они на обычные удочки без всяких там хитрых приспособлений. Никто из местных на хитрости и не шел, потому что каждый хорошо себе усвоил – охраняется пруд от любителей хапужной рыбалки. Охраняется поселившимся у бабки Лизаветы «племянником» по имени Витуля.

Кто он на самом деле, никого особо не волновало. Витуля ни с кем не общался, вроде бы даже, и говорить не умел, немым был. Бабка на своего «племянника» нарадоваться не могла: он и крышу перекрыл, и забор поставил, и за садом-огородом лучше любого садовника следил.

Откуда Витуля появился, местные у нее не спрашивали, догадываясь, что это и есть тот самый фольклорный болотный тролль, то есть трольболь. Но когда поинтересовались, почему он так сильно за пруд переживает, бабка Лизавета сказала, что чувствует Витуля рыбью боль. Если человек шел на рыбалку с чистым сердцем, не для того чтобы какую-то выгоду от этого поиметь, а ради душевного удовольствия, препятствий он ему не чинил. И наоборот, жадным до рыбы, до денег, готов всячески вредить, чтоб неповадно было…

Такую вот сказочку рассказал нам у костра местный дедок, то и дело пошмыгивающий, пощипывающий себя за нос, не забывавший своевременно опрокинуть стаканчик водки. Под нее я и заснул, не заставив себя доползти до палатки.

* * *

Соревнования по ловле рыбы поплавочной удочкой это вам не по спиннингу. Спортсмену-спиннингисту собраться – как голому подпоясаться. Нет, это, конечно, если не подразумевается, ставшая в последнее время модной, ловля на своих лодках, да со своими моторами, да с эхолотами и прочими прибамбасами, не имеющими отношения к настоящим соревнованиям. На нормальных же соревнованиях спиннингисту достаточно собрать удилище, прикрепить к нему катушку, привязать к леске блесну и – все, можно начинать ловлю.

У спортсменов-поплавочников все гораздо сложнее. Во-первых, надо оборудовать место ловли – вырубить мешающие кусты, вырвать высокую траву; во-вторых, – приготовить и оснастить несколько удочек, а их может понадобиться штук десять; в-третьих, сделать прикормку, что подразумевает замешивание в тазике объемом литров на двадцать столько же килограммов дорогущей прикормочной смеси, с добавлением в нее еще более дорогущего мотыля и опарыша, а потом – лепление из этого месива трех-четырех десятков шаров размером покрупнее теннисного мяча. На все эти приготовления уходит два часа, а потом начинается непосредственно трехчасовая ловля.

Мы занялись приготовлениями к соревнованиям с утра пораньше. Я толком не выспался, голова побаливала, хорошо хоть догадался вечером, пока был трезвый, спрятать в кусты три бутылочки пива, а то было бы совсем худо. За суетой о вчерашнем приключении как-то забылось. И напрасно.

Время, отведенное на подготовку, истекло. Главный судья подал команду, разрешающую начать прикармливать, в воду полетели десятки ароматных шаров, и тут я заметил появившегося на противоположном берегу Витулю. Сразу испугался, – вдруг он тоже бросаться начнет, только не прикормочными шарами, а камнями и не в воду, а в нас?! Или вздумает нырять и путать снасти – вспомнил я ночную сказочка про трольболя. Но «племянник» бабки Лизаветы задумал другое.

Мы закончили прикармливать, взяли в руки удочки и, дождавшись свистка судьи, означающего начало соревнований, сделали первые забросы. Но вместо того, чтобы смотреть на поплавки, все повернули головы на шум, послышавшийся со стороны плотины, где заканчивалась зона наших соревнований. Ломая и подминая кусты, с пригорка задом наперед катилась одна из наших машин, – «жигуленок» Михи Гофмана.

– А-а-а! Держи! – закричал Миха, отбросив удочку. Но было поздно, разогнавшаяся машина въехала в воду и погрузилась в нее почти полностью, остались видны лишь часть капота и радиатор.

Рыбаки, которым сразу стало не до соревнований, один за другим поднялись на пригорок и столпились у места спуска. Вчера мы с Гофманом приехали на водоем последними, и оставили машину с краю небольшой стоянки. Миха еще заметил, что в этом имеется свой плюс – первыми домой рванем. Вот так рванули…

– Мужики! Что же это делается? – разорялся потерпевший водитель. – Я же ее на ручник ставил. Боком к берегу. Точно помню! Не могла она сама, не могла…

– Успокойся, сказочник, – сказал Посохов, оглядываясь по сторонам. – Дураку понятно, что ее подтолкнули. И, кажется, я догадываюсь, кто это сделал.

– А что мне-то делать, Посох? Как же тачка моя?

– Не кричи! Лучше раздевайся и в воду лезь. Подцепим твою тачку за трос и вытащим, пока ее в ил не засосало.

Посохов принялся деловито распоряжаться, и рыбаки забегали, надеясь, побыстрее устранить возникшую проблему и начать соревнования. Но проблемы наши только начинались. Раздевшийся до трусов Гофман с тросом в руках зашел по пояс в воду и обернулся к нам, наверное, чтобы пожаловаться, какая она холодная. Но вместо этого замахал рукой в сторону зоны соревнований и истошно заорал:

– Гляди! Гляди, что делает, сволочь!

Да, рыбакам на это стоило посмотреть. А потом рассказывать, что ничего ужаснее в своей рыболовной практике им видеть не доводилось!

В оставленной нами зоне, где заботливыми руками были уложены в ряды десятки удочек, разложены ведра с прикормкой, баночки с насадкой и масса других рыбацких причиндалов, куролесил Витуля – в своей дурацкой шапочке, цветастой рубахе и семейных трусах. Трольболь именно куролесил: прыгал, бегал, катался по земле, сминая, ломая, пиная, разбрасывая дорогущие рыбацкие снасти. Одни удочки ломал о свою голову, или о колено, в другие с хрустом впивался зубами.

Я думал, что вчерашнее приключение было самым абсурдным в моей жизни. Однако сейчас на наших глазах творилось что-то вообще невероятное. Три десятка взрослых мужиков стояли и какое-то время, словно в кошмарном сне, наблюдали за вандалом, уничтожавшим чуть ли не самое дорогое, что было у них в жизни! Наконец, мы опомнились и с воплями ярости, хватая, что попадется под руку, желательно – потяжелее, бросились мстить.

Витуля не стал дожидаться несущейся на него толпы и пустился наутек вдоль берега. Мы – за ним. Несколько человек спустились к урезу воды, остальные бежали поверху, отрезая трольболю путь в поле. Наверняка, Витуля справился бы с нами поодиночке, возможно, благодаря своим габаритам, раскидал бы и всю толпу. Но пока что он убегал, а мы, ослепленные праведным гневом, догоняли.

В самом верховье пруда, он перепрыгнул ручей и все так же по берегу, помчался в сторону плотины. Я запоздало подумал, что кому-то надо было остаться на нашем берегу, чтобы Витуля не смог вернуться обратно. Оказывается, такой умный человек нашелся. Когда преследуемый по пятам трольболь выскочил на дамбу, на его пути оказался Александр Посохов.

Наверное, запомнив вчерашний урок, именно его и боялся Витуля, вернее, боялся не Посоха, а его газового пистолета… Один за другим прогремели четыре выстрела, и, как и вчера, Витуля, заскулив, напялил на лицо шапочку. Потом его качнуло, повело в сторону, к краю дамбы, деревянный парапет не справился с весом навалившегося верзилы, и Витуля упал в пруд.

Вооруженные кто колами, кто камнями, мы забежали на дамбу. Кажется, многие готовы были начать обстрел Витули, как только его голова покажется на поверхности воды. Но вместо него появлялись лишь пузыри. А потом дамбу сотряс удар. И еще один, и еще. Казалось, что кто-то бьет в ее основание огромным тараном. Оставаться на ней как-то сразу расхотелось, поэтому мы поспешили убраться на берег.

И очень вовремя. Потому что рядом с тем местом, где находился слив, вдруг появилась трещина, после очередного удара, она заметно расширилась, в нее побежала вода, все больше и больше углубляя провал, и вот уже настоящий поток ринулся в образовавшуюся дыру, обрушивая края дамбы, на которой мы только что стояли.

Сложилось впечатление, что вода, словно живое существо, только и ждала избавления от плена. А вместе с ней, жаждали вырваться на свободу караси с карпами, которым изначально была уготована учесть оказаться на сковородке.

Все кончилось за несколько быстрых минут. На месте глубокого пруда осталось лишь илистое дно с небольшими лужицами и черными коряжками, да петляющий между ними ручеек. Ни рыбы, ни Витули не наблюдалось.

– Вот и посоревновались, – сказал кто-то и закашлялся.

– Эй, рыбачки! – окрикнули снизу. Миха Гофман сидел на багажнике «жигуленка» увязшего колесами в иле, и махал нам тросом. – Скорее вытаскивайте нас отсюда!

– Сейчас, сказочник, потерпи! – обнадежил Посохов. – Давайте, мужики побыстрее его вытащим и сматываемся. Только сначала надо охрану поставить. А то вдруг этот Витуля снова появится…

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Уважаемые!

Для тех, кто читал "Пока не перевернут треугольник" предлагаю продолжение этой бредятины.

С уважением,

Евгений Константинов

Нежелательная встреча

(фантастический рассказ)

– Итак, последний наш подопытный – Павел Посельский с рассказом «Пока не перевёрнут треугольник».

Ведущий мастер-класса по теме «Самая разнообразная фантастика» Лев Новгородцев приветливо кивнул слегка покрасневшему автору. Затем улыбнулся сидевшей в первом ряду молодой стройной брюнетке:

– По традиции обсуждение начнет Алена Викторовна.

Брюнетка полуобернулась к Павлу, после чего, как и во всех своих предыдущих выступлениях, пустилась в неспешные рассуждения, не отрывая глаз от мастера.

– Ну, начну с названия. Какое-то оно длинноватое…

Павел вытер выступивший на лбу пот. В рыболовных журналах Посельский публиковался часто, но то были статьи, отчеты, репортажи… Рассказ он написал впервые. Написал с умыслом, сразу отправив его по электронной почте на конкурс фестиваля фантастов, надеясь, что «треугольник» пройдет отбор, и у автора появится шанс окунуться в тусовку людей, которые были ему так нужны.

Рассказ отбор прошел. Более того, устроитель конвента лично связался с Павлом и поинтересовался, не смог ли такой известный рыболов как он провести во время фестиваля мастер-класс по рыбной ловле. Павел согласился без раздумий.

– Опять-таки по сложившейся традиции слово предоставляется тебе, Ефим, – сказал Новгородцев, после того, как брюнетка замолчала.

– Мне понравилось! – выпалил Ефим, интеллигентного вида парень с короткой стрижкой и в очках. – Классная вещь. И главное – помимо сюжета, интриги и всего такого, есть в рассказе мощный такой посыл-предупреждение. Мол, если вы, рыбаки позволяете себе безнаказанно ловить рыбу, то и мы, пришельцы, имеем право устроить соревнования по ловле людей…

Именно с такой идеей и подавался Посельским «треугольник». В рассказе на пятнадцать страничек речь шла о соревнованиях спиннингистов на острове Кипр. В разгар которых главный герой оказывается пленен двумя художниками, на картинах которых нарисованные ими «Ловцы» с крыльями, как у бабочек, оживают и начинают охотиться за рыболовами, убивая тех одного за другим. Героя спасает начавшийся дождь, капли которого смертельно-опасны для художников-пришельцев. Охотники за людьми переносятся обратно в свое измерение, напоследок намекая герою, что они еще встретятся.

– Кажется, все высказались? – поинтересовался Новгородцев, глядя на собравшихся на веранде дома отдыха участников мастер-класса и слушателей, не принимавших участия в обсуждении. – В таком случае скажу и я пару слов.

Претензии к языку, конечно, есть, да и орфографические ошибки имеются, но для дебютного рассказа их немного. Я тут все отметил, – мастер постучал карандашом по лежавшей на столе рукописи. – Правда, почерк у меня не ахти, но если захочешь – разберешься.

Теперь, так сказать, к сути. Многовато на страницу текста рыболовной терминологии. Если никому из любителей фантастики не надо объяснять, что такое бластер, то, к примеру, «воблер» для большинства абсолютно неизвестный термин. Напиши ты это слово в рыболовном журнале – у читателей вопросов бы не возникло, а тут… Но надеюсь, на завтрашнем рыболовном мастер-классе Павел разъяснит нам, что это за штуковина – воблер.

Пойдем дальше. То, что Павел описывает как скальпирование, по результату напоминает обезглавливание и поэтому слабо коррелирует с процессом рыбной ловли, с которым сравнивается.

Ну а такой ход, как пришельцы погибающие от воды – стар как мир. К тому же это антинаучно, так как белковая жизнь без воды немыслима, да и небелковая – тоже, ведь жизнь основана на биохимических растворах, а если на чем-то ином, то тогда этому иному вода по барабану.

А так, за исключением гидрофобии, сама идея пришельцев-художников очень многообещающая. Из нее можно даже большую повесть сделать. В общем, неплохая получилась фантастика, – похвалил Лев Новгородцев и вновь кивнул Павлу, призывая поделиться своими мыслями. Обычно это были слова благодарности, но иногда кто-то и не соглашался с прозвучавшей критикой.

– Это не фантастика, – сказал Павел, поднимаясь с плетеного кресла и оглядывая присутствующих. – Я ничего не выдумал, а описал то, что случилось на самом деле.

– Ну-у-у… – развел руками Новгородцев. – Павел, дорогой, подобные заявления начинающих авторов тоже стары, как мир. А представь, что сейчас каждый из вас скажет, что ничего не выдумал. Что, к примеру, наша Танечка – одна из своих героинь ведьм, что Ефим перенесся назад во времени и среди прочих сражался против кочевников за землю русскую, а Александр действительно оказался в описанном им мире и стал там четырехруким гладиатором…

– А меня действительно укусил вампир, – поддакнула брюнетка Алена, и все радостно рассмеялись.

Павлу было не до смеха. Дрожащей рукой он вынул из кармана газетную вырезку и попросил передать мастеру:

– Здесь заметка об этом случае. Лев, прочтите, пожалуйста, вслух.

– Хорошо, – пожал плечами Новгородцев. – Та-ак, название довольно пугающее: «Убийства на кипрской фрагме»!

На веранде раздались смешки. Прежде чем читать вслух, Новгородцев быстро пробежал глазами по тексту. Покрутил вырезку в руках и, нахмурившись, посмотрел на Павла.

– Хм. Вот что здесь написано: «Ужасной трагедией завершились соревнования российских спиннингистов, приехавших в конце октября на остров Кипр ловить большеротого окуня – басса. Восемь рыболовов из двадцати не пришли на финиш. Сначала все подумали, что этому помешал разразившийся ливень, но после того, как он закончился, на берегу водоема были обнаружены восемь безжизненных тел с кошмарными ранами на головах. Орудия убийства и каких-либо следов убийцы на месте не оставили. Ведется следствие…»

Повисшую на веранде тишину нарушила Алена:

– Сегодня любой желающий может, какую хочешь газетенку выпустить.

– Я не-е…

– А я слышал про эту историю, – не дал договорить покрасневшему как рак Павлу, сидевший в самом углу один из слушателей.

Накануне во время ужина Павел пил с ним водку, вот только имя забыл.

– Николай Курганов, – представился слушатель, поднявшись и уперев в бока огромные ручищи. – Директор рыбхоза «Радужная форель». Вы завтра на нашем озере рыбку будете ловить. Сам-то я не писатель, но фантастику страсть как люблю! Так вон, один наш постоянный клиент, который все газеты и журналы рыболовные от корки до корки читает, как раз про эти кипрские убийства рассказывал. Мы с ним к такому соображению пришли, что спортсменам отомстили за то, что они браконьерские сети уничтожают…

– Вполне возможно, что в газете написана чистая правда, – подал голос Валентин Андреевич – довольно известный писатель-фантаст. – Просто наш начинающий автор взял этот факт за основу и накрутил на него фантастический сюжетец. Оригинальный, кстати, сюжетец.

– Да поймите! Я же и был на тех соревнованиях главным судьей!

– Тем более, – стукнул себя ладонями по коленям писатель со стажем. – Вы все это пережили, постоянно об этом думали, наверняка, в полиции на вопросы отвечали. И постепенно выработали в голове свою версию. Пусть, фантастическую, но, насколько я понял, настоящих убийц так и не нашли?

– Как же их найдешь, Валентин Андреевич, если это были пришельцы, которые перенеслись в другое измерение? – разрядил накаляющуюся атмосферу Новгородцев, вновь вызвав смешки аудитории. И тут же, взглянув на сжимавшего кулаки Павла, предложил:

– Хорошо. Допустим, что ты, Павел действительно столкнулся с художниками-пришельцами. Что действительно стал свидетелям убийств и написал обо всем этом рассказ. Ну и что дальше? Что ты предлагаешь?

– Я прошу, чтобы меня выслушали, не перебивая, – сказал Павел.

– Так. Слушаем, не перебивая! – скомандовал мастер, прерывая поднявшийся было шум.

– Понимаете, – голос Павла дрогнул. Он глубоко вдохнул и продолжил:

– Я действительно был там, на кипрской фрагме. И судил рыболовные соревнования. И все, что написано в рассказе, произошло на самом деле. И всех нас действительно таскали на допросы. Но никто из выживших, кроме меня и Верки, пришельцев в глаза не видел. Все ловили рыбу, ни о чем больше не думая. А у Верки, которая видела смерть других людей, и которую саму едва не скальпировали, кажется, просто крыша поехала.

В полиции я не мог сказать правду. Меня бы или в убийцы определили, или в сумасшедшие. Ну, кто сегодня поверит в пришельцев? Я понадеялся, что писатели-фантасты. Поэтому и написал, якобы фантастический рассказ. Понимаете, я очень сильно боюсь. Ведь эти твари художники просто жаждут новой встречи с рыболовами-спортсменами! И обязательно с нами встретятся, я это нутром чую. Мне, как будто кто-то на ухо шепчет, что они возникнут во время первых же соревнований на подмосковном водоеме. И начнут со спортсменов скальпы снимать!

Переводя дыхание, Павел вытер рукой выступивший на лбу пот. Паузой воспользовался Ефим:

– А завтра мы, вроде бы, собирались во время рыболовного мастер-класса устроить мини-соревнования?

Накануне, так же, как с Николаем Кургановым познакомился Павел и с Ефимом, и с «четырехруким гладиатором» Александром, и с «ведьмой» Танечкой... Они как-то сразу нашли общий язык, вместе пили, пели под гитару песни. Ребята оказались замечательные, и Павел с трудом удержался, чтобы не посвятить новых друзей в свои проблемы. Посчитал, что лучше рассказать по-трезвому…

– Про что и речь! – в сердцах выкрикнул Павел. – Вы только представьте себе, что когда мы начнем ловить рыбу, на берегу возникнут пришельцы-художники, нарисуют свои картины, и из перевернутых треугольников вылетят Ловцы!

– Хи, хи, хи, – издевательски выдала Алена. – Как такое можно вообразить?

– Вообразить все можно, – сказала Танечка.

– На то мы и фантасты, чтобы постоянно придумывать и описывать всяческую небывальщину, – задумчиво произнес Лев Новгородцев, постукивая карандашом по лежащей перед ним на столе рукописи.

– Да. Только это не небывальщина… – Павел тяжело вздохнул и сел, не зная, что можно добавить к сказанному.

– Хорошо! – подытожил Новгородцев. – До завтрашней рыбалки времени предостаточно. Давайте все вместе придумаем способы борьбы с боящимися воды пришельцами, и на основе этих идей Павел потом еще один рассказ напишет. На этом наш мастер-класс считаю закрытым.

Собравшиеся на веранде дружно зааплодировали мастеру.

* * *

Вечером, собравшись большой компанией в номере у Александра-гладиатора, веселились до глубокой ночи. Поднимали тосты за мастера, за конвент, за фантастику…

– А ведь отличный пиар-ход ты придумал! – в очередной раз, чокаясь с Павлом стаканами, сказал Новгородцев.

– Да никакой это не ход, Лев! – возразил Павел. Но мастер продолжал гнуть свое:

– Вот смотри. Рассказы твоих новых приятелей, как бы они хорошо ни были написаны, скоро нами забудутся. Зато твой «треугольник» – ни в коем случае! Тот же Валентин Андреевич его запомнит, а при случае, где-нибудь упомянет. Что для начинающего автора очень полезно. И многие из тех, кто «треугольник» не читал, постараются это сделать.

Павел вздохнул:

– У меня уже трое рукописи попросили.

– Ага, – подтвердил Александр, возникший рядом с почти полной бутылкой вина. – Вот мы здесь алкоголь пьянствуем, а Ирина убежала куда-то твой рассказ читать. Очень, говорит, заинтриговалась.

– Во-о-от! – поднял вверх указательный палец Новгородцев. И подставил опустошенный стакан под горлышко бутылки.

– Паша, а ведь если принять твои слова за чистую монету, получается, что ты на завтрашней рыбалке всех нас подставляешь, – сказал хозяин номера, разливая по стаканам вино.

– Подставил бы, если бы не предупредил, – не согласился Павел. – Я ведь очень много об этом думал. Понимаешь, Александр и ты, Лев, понимаешь, ведь если пришельцы вновь появятся на обычных соревнованиях спиннингистов, то позволят им рассредоточиться по водохранилищу, а потом всех – по одному. Зато завтра у нас будет небольшой прудик, где все у всех на виду. И я все-таки надеюсь, что кто-нибудь что-нибудь придумает. А?

– Ну а сам-то ты, что-нибудь придумал? – спросил Александр и залпом выпил вино.

– Сейчас, – Павел тоже выпил и полез в свою сумку, где помимо принесенной с собой бутылки водки лежали три пластмассовых водяных пистолета. – Вот, – достал он популярные детские игрушки.

Несколько секунд Александр и Лев тупо смотрели на разноцветные пистолеты, потом хозяин номера начал смеяться. От души, повалившись на кровать, стуча себя в грудь и вытирая слезы. Новгородцев вовремя подхватил выпавшую из его рук пока что не совсем пустую бутылку, и быстренько разлил остатки вина на двоих. Правда, свой стакан тут же протянул подошедшему Ефиму.

– О! – радостно воскликнул тот, беря вместо стакана пистолет оранжевого цвета. – У меня когда-то точно такой же был!

– Ах-ха-ха! – вновь зашелся смехом Александр и сквозь слезы:

– Наш Паша… хочет… этим грозным оружием… с пришельцами сражаться! Ах-ха-а-а…

– Лев, посоветуй, какой водой лучше заправлять? – Не обращая внимания на катающегося по кровати приятеля. – Из-под крана, или озерную?

– А-а-а-а! Я щас копыта отброшу…

Ефим, все-таки взявший из рук мастера стакан и выпив вино, прошел в ванную комнату, быстро вернулся и мс невозмутимым выражением лица выпустил из оранжевого пистолета тонкую струю прямо в лицо Александра. Чему тот, кажется, только обрадовался.

– О-о-ох, – глубоко вздохнул Александр, – едва ты меня, Паша, не уморил…

– А мне этот ствол нравится, – улыбнулся Ефим. – Коллега, можно я его завтра с собой на рыбалку возьму?

– Конечно! Только заправить не забудь, – у Павла заметно поднялось настроение. – Лев, и ты возьми, пожалуйста.

– Давай, – не стал отнекиваться мастер, принимая второй «ствол». – А тебе не кажется, что слабоватенько все это?

– Конечно, слабовато! А что еще делать? Я же не волшебник, чтобы по мановению палочки в любой момент дождь вызывать…

Балагурили они еще долго. Травили анекдоты, вспоминали обсуждаемые на мастер-классе рассказы, то и дело возвращаясь к выступлению Павла, которое с чьей-то легкой руки окрестили «Синдромом Посельского». Но ничего дельного, на что так надеялся автор «треугольника», никто так и не предложил.

А когда начали расходиться, к Павлу подошла державшаяся весь вечер слегка особняком Алена Викторовна и огорошила вопросом:

– Павел, уточните, пожалуйста, как именно пришельцы хватали людей за волосы?

Он даже слегка протрезвел, вспомнив Ловца, схватившего и приподнявшего над землей отчаянно визжащую Веерку.

– Сразу двумя руками. Растопырив пальцы…

– Мои волосы для этого, наверное, очень удобны? – спросила Алена, тряхнув локонами.

– Очень, – сказал правду Павел. – Кстати, Верка, вернувшись с Кипра, стала совсем короткую прическу носить. Даже короче, чем у Ефима.

– Нет. Волосы, это святое, – немного подумав, сказала Алена и ушла, оставив Павла с внезапно пришедшей мыслью – а не побриться ли прямо сейчас наголо?

Не побрился…

* * *

Павел Посельский никак не ожидал, что в отправившийся на рыболовный мастер-класс автобус набьется столько народа. Большинство, конечно же, поехало на водоем только ради того, чтобы полакомиться на бережке свежепойманной озерной форелью, приготовленной на мангалах. В связи с этим в сумках писателей, читателей и критиков позвякивало – рыбалка обещала быть веселой.

В толстом и крепком тубусе Павел вез шесть спиннингов и подсачек, в большой сумке – катушки и несколько коробок с разнообразными приманками. И еще – во внутреннем кармане куртки – наполненный водой пистолет. Павла слегка трясло, но это были не отходняк после вчерашнего и не волнение перед первым публичным выступлением, как мастера-рыболова. Он боялся, очень боялся обещанной «художниками» встречи.

Но, несмотря на все страхи, у него даже мысли не возникало, чтобы отказаться от предстоящего мероприятия. Не из-за того, что в этом случае он стал бы выглядеть в глазах нескольких десятков людей последним чмошником, нет. Просто Павел отчетливо сознавал, что пришельцы рано или поздно все равно появятся. Так пусть уж лучше – сегодня, лучше – здесь, где талантливые на выдумку люди, обязательно сообразят, как избежать смертельной опасности.

Он в который раз посмотрел за окно – легкие облачка на голубом небе дождя не обещали…

– Добро пожаловать, гости дорогие! – встретил высыпавших из автобуса участников конвента Николай Курганов, директор «Радужной форели». – Проходите и спускайтесь по этой тропинке. Вон там, вблизи большой беседки мы сейчас начнем жарить рыбку. У нас ее предостаточно, так что всем хватит. К тому же и сами поймаете. А где скрывается наиглавнейший рыболов?

– Привет хозяевам! – протиснулся сквозь толпу Павел.

– Сегодня вы здесь хозяева, мы всего лишь обслуга, – ответил Курганов, здороваясь. Убрав с лица радушную улыбку, понизив голос, спросил:

– Как думаешь, где твои пришельцы высадиться могут?

Павел вздрогнул и посмотрел директору в глаза, сразу ставшие серьезными. Они стояли на невысоком пригорке, а внизу красовалось озеро.

Пейзаж был достоин кисти Исаака Ильича Левитана. В не нарушаемом рябью зеркале воды отражались сосенки, ели и только-только одевшиеся в листву березки; неглубокие заливы чередовались с крохотными песчаными пляжами; среди ивняка, словно рожденные вместе с самим озером, виднелись неброские беседочки; по всему берегу на равных расстояниях друг от друга приглашали рыболовов в гости аккуратные мостки.

– Скорее всего, вот здесь и высадятся, – указал себе под ноги Павел. – Для обзора это самое идеальное место. А что еще художнику надо?

– Ага, – кивнул Курганов. – Мастер-класс лучше всего проводить вон в том, дальнем углу. Там и мосток самый широкий, и форель всегда держится. Через сколько примерно думаешь соревнования начать?

– Постой, дружище, – Павел взял Николая за плечо. – Ты на самом деле веришь, в моих пришельцев?

– Дружище, – директор рыбхоза похлопал Павла по руке, – я очень много читаю фантастику и очень ее люблю. Соображаешь?

* * *

На самом широком мостке поместилось человек десять. Основная толпа разместилась, на берегу, некоторые сразу направился к беседке, где у мангалов хлопотал директор хозяйства и его помощники. Тем, кто был поближе, Павел раздал не собранные пока спиннинги, катушки и разложил перед собой на полу открытые коробочки с приманками.

– Друзья, – начал он, – прежде всего я хочу сказать, что процесс рыбалки, это самая настоящая фантастика! И если сегодня кто-нибудь научится обращаться со снастью и, дай бог, поймает рыбку, он в это поверит.

– Итак, мы с вами держим в руках спиннинговые удилища. Спиннинги бывают телескопическими, одночастными, то есть, иметь одно колено, двухколенными и так далее. У всех нас спиннинги – двухколенные. Они оснащены катушкодержателями и пропускными кольцами, верхнее из которых называется «тюльпан»…

Рассказывая и показывая, как собирать и оснащать спиннинг, а затем – как забрасывать приманку и делать проводку, Павел на время забыл о своих страхах. Да и какие, в самом деле, могли быть пришельцы в таком райском для рыболова местечке! Как-то само собой получилось, что все шесть спиннингов достались тем, чьи рассказы обсуждали накануне на мастер-классе Новгородцева, в том числе, самому мастеру и Алене Викторовне. Им же предстояло соревноваться в течение первого часа, после чего спиннинги должны были перейти в руки другим желающим.

Павел объяснил правила, попросил начинающих спортсменов занять понравившиеся им мостки, после чего поднялся на пригорок и во все горло скомандовал «Старт!» И вот тут-то, глядя сверху вниз на людей, с которыми за два дня успел подружиться, его вновь начало трясти.

Спиннингисты и несколько болельщиков разбрелись по берегу, основная же часть народа собралась в беседке и начала пиршество. Жареная на мангалах форель явно пришлась им по вкусу. Чтобы успокоить нервишки, Павел собрался спуститься к беседке и опрокинуть рюмку-другую водки, но в это время с одного из мостков донесся радостный вопль. Первую форель поймал Александр-гладиатор.

– С почином! – крикнул ему Павел.

И тут над его ухом кто-то негромко произнес:

– Ну, вот мы и встретились.

Не успев обернуться, Павел почувствовал, что его руки оказались прижаты к туловищу и пошевелить ими нет возможности. В следующее мгновение вокруг него возник купол, местами отливающий золотом, а перед ним появилась знакомая парочка с мольбертами и палитрами в руках. Все тот же смугловатый мужчина с собранными в пучок волосами и в красной бандане и все та же неземной красоты женщина с распахнутыми зелеными глазами, сверхдлинными ресницами, немыслимо изогнутыми ниточками бровей, утонченным носиком и ослепительной белизны гривой волос. Единственным изъяном была язвочка на ее щеке, и Павел хорошо помнил, что язвочка появилась от упавшей дождевой капли.

– Мы знаем, что ты нас ждал, – красавица обнажила в улыбке два ряда неестественно крохотных зубов.

– Не-е-ет! – заорал Павел.

– Этот купол изнутри звуконепроницаем, – тоже улыбнувшись, сказал обладатель банданы. – Мы-то тебя понимаем, а вот другие – не слышат абсолютно.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул Павел.

– Только после окончания соревнований, – сказал художник, устанавливая мольберт на землю. – Кстати, мы сегодня не одни.

Павел завертел головой и увидел еще двух мужчин и двух сногсшибательно красивых женщин. Чуть в стороне, откуда ни возьмись, рядком стояли три сияющих сталью и полировкой джипа.

– Мы рассказали друзьям о нашем приключении на Кипре, и они очень захотели отправиться в Подмосковье, – объяснил смуглолицый художник. – Сейчас мы будем соревноваться, а потом кое-что с тобой обсудим, хорошо?

– Нет! Нет! Нет! – кричал Павел, но обладатель банданы уже отвернулся к своему мольберту.

Его друзья, выдавая рокочущие звуки, тоже установили мольберты, на них – подрамники с холстами, потом взялись за кисти. Рисовали художники быстро. Конечно, до Левитана им было далеко, но Павел прекрасно понимал, что художественная ценность отображаемого пейзажа пришельцев интересует меньше всего.

Лишенный возможности шевелить руками, а значит, достать водяной пистолет, он с мольбой смотрел в небо. Тучек на нем стало больше, да и ветерок поднялся, но до дождя было еще далеко.

А художники тем временем закончили рисовать, одновременно поменяли кисти и в центре своих холстов провели по три золотистые линии, образовавшие равнобедренные треугольники с устремленными вверх вершинами. После чего переглянулись и по команде-отрыжке смуглолицего одновременно перевернули картины на сто восемьдесят градусов.

Все это уже Павел наблюдал на Кипре: вместе с картиной перевернулись золотистые линии и все нарисованное внутри них, при этом с остальным рисунком ничего не произошло; краски, на треугольниках, начали блекнуть и съезжать к обращенным вниз углам, оставляя на освобождающемся месте золотистое свечение; на фоне реального пейзажа на противоположном берегу озера появились контуры точно таких же перевернутых треугольников, и в них, словно смываемые водой, поползли вниз настоящие деревья и кусты, которые заменяло все то же фантастическое свечение; а из этих «окон», открывшихся в неземное измерение, вылетели шесть мерцающих точек, увеличивающихся и на глазах приобретая перламутровый оттенок и превращаясь во вторые «Я» недоделанных левитанов!

Ловцы с порхающими за спинами крыльями ускорили полет. Четверо – по направлению к беседке, где вовсю шла гульба фанатов фантастики, двое – к мостку под пригорком, на котором Павел увидел забрасывающую спиннинг Алену Викторовну. В них он узнал двойников обладателя банданы и красавицы с язвочкой на щеке. Кажется, Ловцы устроили гонки, обгоняя и подрезая друг друга, стремясь раньше конкурента долететь до намеченной жертвы.

А жертва, не подозревая опасности, увлеклась рыбалкой. По ее движениям и согнутому спиннингу Павел догадался, что Алена борется с только что подсеченной рыбиной. Догадка подтвердилась, когда из возникшего на поверхности воды буруна выпрыгнула трясущая головой радужная форель и плюхнулась обратно, взметнув высокий фонтан брызг. Уклоняясь от них, перламутровые Ловцы резко изменили полет, чем, наконец-то, привлекли внимание девушки.

Вскрикнув, Алена, выронила спиннинг, но почему-то не пустилась наутек, а стала рыться в своей сумочке, что-то из нее достала и водрузила на голову. Приглядевшись, Павел распознал кожаный шлем, в котором накануне сражался один из участников практикума по историческому фехтованию, и под который Алена ловко убрал вьющиеся волосы.

И очень вовремя это сделала. Ловец-женщина уже пикировала на нее, сложив крылья и выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Пальцы вцепились в шлем и сорвали с головы спиннингистки, а на ее растрепавшиеся волосы тут же спикировал Ловец-мужчина. Алена вновь не растерялась и вместо того, чтобы кричать или бежать, как сделали бы многие на ее месте, в самый последний момент спрыгнула с мостка в воду.

Обладатель красной банданы обернулся на заключенного в купол Павла, видимо, собираясь что-то спросить, и тут удивление на его лице сменилось испугом. А в следующее мгновение вырвавшаяся откуда-то из-за спины Павла тугая струя воды ударила художника-пришельца прямо в грудь.

Такими струями поливаю огороды и газоны, такой струей в жаркий день можно в шутку облить приятеля, чтобы вместе посмеяться. Но художнику было совсем не до смеха. Его выгнуло дугой, испуг на лице сменился ужасом, а из горла вырвался утробный рык, на который оглянулись другие любители живописи. По ним тут же хлестанула вода, они, зарычав, метнулись в разные стороны и тут же попадали, корчась в судорогах, словно их облили не водой, а серной кислотой. Кто-то сверзнулся с обрыва и, кажется, докатился до озерной водички, потому что до Павла донесся еще более громкий рык.

По всей видимости, вода попала и на его прозрачный купол, который вмиг растаял, Павел почувствовал, что свободен и посмотрел назад. Властелином водной струи оказался директор рыбхоза и страстный поклонник фантастики Николай Курганов. Держа огромными ручищами зеленый армированный шланг, он сосредоточенно поливал корчившихся на земле пришельцев, которые прямо на глазах превращались во что-то бесформенное.

– Так их, Коля! Мочи гадов! – закричал Павел. И вдруг наткнулся на взгляд самой прекрасной женщины на свете, единственном изъяном которой была маленькая язвочка на щеке. Наверное, предназначавшаяся ей порция воды угодила в купол Павла, во всяком случае, на лице ее хоть и отражался испуг, но никак не мука.

В руке художницы была кисточка, которую она медленно подносила к мольберту. Павел выхватил пистолет, и струйка воды ударила по тонким пальцам красавицы. Кисточка отлетела в сторону, а художница, тряся покалеченной рукой, отпрыгнула назад, сумела увернуться от еще одной струи воды и сиганула с обрывчика.

– По Ловцам, Коля! – крикнул Павел, но, мгновенно оценив расстояние до крылатых убийц, подлетающих к беседке, где продолжалась гульба, понял, что струя до них не добьет.

Подскочив к ближайшему мольберту, он схватил и перевернул картину. Затем – вторую, третью… Бросив взгляд на противоположный берег, увидел, как на фоне реального пейзажа переворачиваются треугольные окна в другое измерение, как тускнеет в них золотистое свечение, и как вспыхивают перламутром спешащие к ним Ловцы.

Через несколько секунд с летающими тварями было покончено. От корчащихся поблизости художников тоже практически ничего не осталось, как и от их джипов, для которых Николай не пожалел водички. И только белокурая красавица мчалась по тропинке мимо мостков, занятых рыболовами-спортсменами, в дальний конец озера.

– Лев! – закричал Павел. – Стреляй в нее, стреляй, Лев!

Но руководитель мастер-класса по теме «Самая разнообразная фантастика», лишь проводил беглянку взглядом, продолжая вращать ручку катушки.Павел спрыгнул с обрывчика, но вместо того, чтобы броситься вдогонку, повернул к мостку, рядом с которым бултыхалась в воде Алена. Похоже, она совсем не умела плавать. Павел плюхнулся животом на дощатый пол и протянул руку, в которую девушка вцепилась мертвой хваткой. Поднять ее на высокий мосток было проблематично, и Павел, чуть приподнявшись на колени, наклонившись над водой и кое-как передвигаясь, потащил Алену к берегу. Николай Курганов прибежал на подмогу, когда девушка нащупала ногами дно и пошла самостоятельно, хотя и продолжала держать Павла за руку.

– Все! – выпалил запыхавшийся директор рыбхоза. – От пришельцев абсолютно ничего не осталось. Одно мокрое место.

– Осталась еще одна! – спохватился Павел.

Он побежал вдоль озера, гадая, куда подевалась художница. Спрашивать у веселившихся в беседке не имело смысла, скорее всего, никто из них так ничего и не заметил, рыбаки же были поглощены своим делом. Павел взбежал на мосток Новгородцева.

– Лев, ну что ж ты не стрелял по девчонке-то?

– Чем я должен был стрелять-то? – не понял тот. – И почему?

– Из пистолета водяного! Я же вчера тебе его дал. Забыл? Девчонка, что мимо тебя пробежала – из параллельного измерения вместе с другими пришельцами сюда перенеслась…

– Какие пришельцы, Павел? Опять ты со своим синдромом Посельского? Окстись! – Новгородцев вновь забросил блесну. – И вообще, не мешай рыбу ловить, у меня только что поклевочка была…

– Есть! – разнесшийся над озером счастливый крик заставил обоих повернуть головы в сторону мостка под пригорком.

– Есть! Есть! Есть! – Алена, хлопая в ладоши, прыгала вокруг Николая Курганова, который, подняв руки над головой, демонстрировал всем только что пойманную девушкой форель.

– О господи! – вырвалось у Павла. – Три минуты назад едва не утонула, промокла насквозь, но вместо того, чтобы бежать греться, первым делом за спиннинг схватилась…

– Везет же некоторым! – не без зависти в голосе произнес Лев.

Павел посмотрел на него и не нашел, что сказать.

Обещая скорое начало дождя, в небе прогрохотал гром…

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Даже и теряюсь, что и сказать то :))) такие стихи могут быть признанны только после смерти поэта *1*

С пожеланием Вам Евгений Михайлович долгих лет жизни :)

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

перебор

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Это Вы называете рыболовной поэмой? Это Вы называете развитием рыболовного спорта? Да это просто какое-то блатное словоблудие в перемешку с матом! Вернее наоборот. Мат вперемешку со словоблудием. Эх, куда катимся?

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

C удовольствием читаю и прозу, и поэзию с ненормативной лексикой (вот, например "Соль кончмлась.."), но Рыболовную поэму не осилил.

Евгений Михайлович, без обид, всё опубликованное ранее прочёл на одном дыхании, а поэзию ...

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Евгений МихАлыч, а мне честно понравилось, за что и поблагодарил, возможно потому что ранее прочёл то, на что Вы писали пародию

http://adiart.spb.ru/kulinaria/prolog.html

Разослал друзьям - все как один требуют продолжения *01*

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Жека. привет!

Продолжение пишется. Я, конечно, поторопился опубликовать черновой вариант первой части, который в данный момент серьезно отредактировал. Но, во-первых, по-пьяни чего не сделаешь, во-вторых, хорошо понимая, что понравится далеко не всем, хотелось услышать и негативную критику. Хорошо, что она есть, хорошо, что кому-то нравится даже неотредактированное.

С уважением,

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Евгений Михайлович, прекратите хулиганить. Продолжение желающим в личку (компромис).

З.Ы. Прозу читаю.

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now

  • Recently Browsing   0 members

    No registered users viewing this page.